Здравствуй, оружие

      Сделал, что мог, хмуро убеждал себя Александр, шагая по коридору прочь. Предостерёг вздорную женщину, девчонку. Но та, если уж вбила себе что в голову, то никаких возражений слушать не станет, упряма и горда... точь-в-точь, как Энрико. Даже на подобное сравнение оба отреагировали бы, наверняка, с одинаковым возмущением. В этом-то и загвоздка. Он всё не может простить себе, что недоглядел за Энрико. Обжегшись на молоке, дует на воду. А Энрико ему не вернуть, обрати он в истинную веру хоть весь Орден Королевских протестантских рыцарей. Безумства Интегры Хеллсинг — не его забота. Правильно он сказал: в его обязанности входят только последствия ошибок самонадеянной хозяйки чудовища. В конце концов, очередной провал англичан только укрепит пошатнувшиеся позиции его собственной церкви. И ведь невмешательство там, где его настоятельно просили не вмешиваться, не делает его ни шпионом, ни диверсантом?       Постояв напротив своей спальни, Александр плюнул в сердцах и снова направился вниз. Только не обратно в кабинет леди Хеллсинг, а в пустующее крыло особняка и дальше в подвал, чтоб его во время очередной катастрофы завалило наглухо. Время в подземелье Алукарда будто застыло: ни предмета не сдвинуто с места, ни пылинки не упало.       — Это опять я, чудовище.       Тишина пропустила его слова и снова сомкнулась. Процедив сквозь зубы: «Подвинься», — Александр переставил кофр с пистолетом на пол, сел в твёрдое кресло, поёрзал, подыскивая наименее неудобное положение. И уставился на почти правильной кубической формы глыбу с въевшейся в камень печатью Кромвеля. Вот тессеракт, в котором хозяйке чудовища стоило бы поискать дополнительную глубину; впрочем, куда ей уловить перспективу четвёртого измерения — с единственным глазом-то и с обычной перспективой проблема. А близорукость не столько зрения, сколько разума не позволяет ей разглядеть куда более очевидных вещей.       Впрочем, в сером выщербленном камне даже настороженный взгляд Александра не прозревал ничего, кроме камня.       — Если ты собираешься возвращаться, чудовище, то поторопился бы. Пока твоя хозяйка не натворила делов.       А уж тогда, с Божьей помощью, я бы упокоил тебя наконец, как положено, мрачно добавил Александр в мыслях. На благо всех людей, на благо хозяйки, суждения которой ты отравил с юных лет.       — Если же ты исчез окончательно... — то сделать, увы, ничего уже не мог. — Проклятая тварь, в таком случае, исчезая, не мог ты недвусмысленно дать понять, что на возвращение надеяться нечего?       Подвал отозвался лишь душной пустотой, не потревоженной ни крылом нетопыря, ни единой подозрительной тенью. Александр не отводил взгляда от глыбы, напоминавшей грубый языческий алтарь. И без труда мог представить себе Интегру Хеллсинг равно как и приносящей на нём человеческие жертвы, так и заливающей пересекающиеся ложбинки пентаграммы собственной кровью...       ...он был в пустыне, но не в своей пустыне; сам поразился, что одну пустыню от другой можно отличить по первому глотку воздуха, по скрипу песка и гальки под ботинком — он был обут, потому что земля под ногами заслуживала какого угодно наименования, только не святой. Представший перед глазами вид вдогонку первому впечатлению подтвердил догадку о чужой пустыне: уходящее вдаль поле древнего сражения, поникшие тут и там тряпки выгоревших драных штандартов, остатками до пыли истончившейся ветоши и расколотой брони полуприкрытые ссохшиеся трупы — не сгнившие, могильным червям здесь и то жизни не было. И застывшее в одной точке над горизонтом, заливающее равнину багровым светом солнце, которое больше напоминало разбухшую до размеров солнечного диска планету Марс.       — Славное местечко, а, иудин прислужник?       Богом и людьми проклятое чудовище скалилось неживой ухмылкой из-под лихо скособоченной широкополой шляпы. Александр поднял неизвестно как и когда оказавшийся в руке пистолет и выстрелил прямо в гнусную ухмылку, напоминавшую оскал острозубого черепа, но Алукард только ухмыльнулся ещё глумливее.       — Неймётся тебе, Андерсон. Хорошую шляпу вот загубил, — с полным укоризны замечанием Алукард отшвырнул, как метательный диск, шляпу, в которой правда зияла лохматая дыра.       Пистолет — один-единственный в своём роде, принадлежавший когда-то не кому иному, как самому Алукарду, — льнул к ладони неожиданно приятной увесистостью. Всякое, впрочем, оружие будет приятным, когда в двух шагах от тебя глумится заклятый враг. Целясь на сей раз в грудь, чтобы попасть наверняка, Александр выстрелил снова.       — И плаща тоже не пожалел. Совести у тебя нет, — залихватски взметнувшийся продырявленный плащ был отправлен вслед за шляпой. Алукард приглашающе раскинул длинные худые руки. — Куда намерен палить дальше? Попытаешь счастья ещё ниже?       Вскипевшая ярость крепким хмелем ударила в голову, и Александр распахнул глаза. Но пока из темноты перед ним проступали, входили в фокус контуры подвальной обстановки, в ушах ещё рокотал задорный смех и голос Алукарда:       — С двоими управился — и на том спасибо, Андерсон!       Тварь.       Нет же, просто навеянное визитом в подвал нелепое сновидение.       Кресло было не просто неудобным — буквально нечеловечески неудобным. Узкое и низкое, как детский стульчик, несмотря на непропорционально высокую спинку, колени задирались высоко, а копчик ныл от долгого сидения на ничем не обитом дереве. Александр потянулся, похрустывая позвонками, блаженно смакуя облегчение, когда кровь резво разогнала болезненные ощущения из отсиженного места. Пустяк, разумеется, в сравнении с пулевыми ранениями, заживающими на глазах. Идеально отлаженная машина для боя; на всё прочее же воля Господа. При укусе вампира или упыря никакая регенерация не спасает, как и при разносящем в ошмётки взрыве. Двое из предшественников Александра скончались от рака: чудесное заживление выродилось в неудержимый рост клеток, и оба, молодые крепкие мужчины, меньше, чем за месяц, превратились в измождённые обтянутые кожей скелеты. Александру обещали, чуть не на Писании божились, что его операция — усовершенствованный вариант, да разве кто может знать наверняка, что потеряешь там, где найдёшь?       Внутренние часы Александра дали сбой. Он был уверен, что проспал не больше часа, по телу вязко разливалась тянущая обратно в прерванный сон истома, однако наверху оказалось, что уже рассвело. Воистину, будто вместо сна на бесовские пляски занесло, пляски — не совсем пляски, зато бес на месте. И стоило припомнить о нечистом, как ноги сами понесли к кабинету Интегры Хеллсинг. Не мешало проверить, завершилось ли вчерашнее бдение и в самом деле какими-либо попытками прикладной демонологии. Никаких остатков или, упаси Боже, последствий ритуалов вызова он не обнаружил, обнаружил только, что вне собственной постели ночь провёл не он один. Директор организации «Хеллсинг» сладко посапывала, подложив под щёку безымянный ветхий том. Рука комкала во сне листок с беспорядочными заметками вроде «мнимые числа — четвёртое измерение?», «сбитые координаты», «адские врата». Солнечный прямоугольник дополз до сияющей золотом головы леди и тщетно пытался растормошить её: свет падал на ввалившийся, пересечённый шрамом незрячий глаз, обнажившийся из-под повязки, которая задралась на лоб. Александр неловко отвёл взгляд, будто не увидел ранение, на подобные которому за жизнь нагляделся вдоволь, а поймал себя за глазением на какие-то более стыдные интимные детали. Попортили леди Хеллсинг красоту, что и говорить.       «На себя полюбуйся», — выговорил он мысленно себе же, погасил свет, так и не выключенный с ночи, и бесшумно опустил жалюзи, затемняя кабинет.       — Спсб, — пробормотала сонно Хеллсинг, расслабленно чуть растягивая губы. Застигнутый за добрым, но абсолютно неуместным делом Александр ощутил себя не в своей тарелке.       — Вам следует быть бдительнее, — проворчал он.       — Я узнала ваши шаги, — вяло отозвалась Хеллсинг, обволакивая слова в ореол всё той же расслабленной полуулыбки, и засопела дальше. Будто выведенные особо вычурными с многочисленными завитушками буквами, слова застряли в ушах, цеплялись и не желали стряхиваться в привычное понимание, даже когда Александр бережно прикрыл за собой дверь. Интегра Хеллсинг узнала его шаги, но решила, что это не повод прерывать безмятежный сон.       Посмеяться, принять это как неизбежное или в ожидающей его утренней беседе с Господом отмаливать новую ступень своего падения, Александр определиться не мог.       Или всё-таки мог, но в чём-то очень сильно перед собой лукавил.