День Валентина

                    День Валентина, возможно, что и не день Стаса вовсе. Надо это обязательно запомнить. Хоть энергичный седой доктор и предупреждает, что я пусть и везунчик, но после полученных травм, скорее всего, буду ещё какое-то время на это не способен полноценно. Но постараться можно. Я его уже не вижу, едва он смещается вбок. Проплывает куда-то дальше между койками, таких же, как и я, «бойцов», как он бодро заявил в приветствии, едва войдя в палату. Перед каждым, как только что передо мной, щёлкает пальцами у лица, светит в глаза фонариком, спрашивает, сколько пальцев он сейчас показывает. Гудит своими непрекращающимися вопросами-прибаутками в моей башке. Хоть и не исключено вовсе, что не он гудит. Кажется, что за недолгое время обхода я успел несколько раз отключиться и проснуться вновь. Сто лет не крашенный потолок перед глазами то качался в тумане, то неожиданно схлопывался в черноту. Я в травматологии. Все лежащие со мной недостаточно убились до реанимации или интенсивки, но каждый заработал сотряс мозга, и прочие увечья различной степени тяжести, и место в эксклюзивной потасканной многоместной палате районной травмы. Нас таких в палате восемь. Было — ещё ночью. Сейчас дядьку в большом белом ошейнике, что с левой койки у окна, да двух активных пацанов, что лежали по бокам у самого входа и уже с раннего утра резались в козла, выписывают. Грядут праздничные выходные — отделение травматологии готовится к приёму новых временных жильцов.       Как же жалко-то себя. Кто б знал. Не было бы вокруг толпы народа, я б ревел. Хоть и через лекарства, но боль пульсирует во мне, не утихая. Кажется, что даже реветь больно будет. Это тоже останавливает. Я мужик. Тем более опухшие, еле открывающиеся глаза и так постоянно слезятся и щиплет солёной сочащейся влагой каждую ссадину на лице, даже разбитые губы почему-то щиплет. В носу кровавая каша хлюпает при каждом вдохе. Наверное, высшее счастье — это иметь возможность высморкаться. Болит каждая мышца и нерв, они как будто в клочья порваны, а все кости сломаны в нескольких местах. Вот это я тряпка. На самом деле у меня ни одного полноценного перелома в этот раз. Кроме носа, но там всё быстро вставили, да и не считается он за перелом. Треснуты три ребра да верхняя челюсть. В остальном я просто сплошной наливающийся синяк с огромной шишкой на башке, дозреваю. Даже почки не отбили, гребаные гомофобы. Во мне всё ещё догуливает вчерашний коньяк, и я плющусь под принятыми сверху него лекарствами.       Даже просто повернуть вбок голову — уже сложно. Лежу, укачиваюсь потихоньку, наблюдая, как пред глазами плавно волнуется потолок, иногда чуть вздрагивая. Огромная, образованная стыком плит трещина прямо перед глазами, вся в рваной бахроме осыпавшейся штукатурки, томно изгибается на этих волнах, периодически наплывая на меня и одновременно раздвигая свои неопрятные края. Мои глаза, кажется, будто медленно съезжаются к переносице в этот момент, болезненно натягивая невидимые жгуты, и, как бильярдные шары в лобовом ударе друг о друга, словно рождённым в башке взрывом, разлетаются до исходных положений. Этой боли под обезболивающими я почти не чувствую, просто знаю, что она есть. Я чувствую другую — разрастающуюся, пускающую метастазы — боль внутри себя. В моей груди. Эту боль не забить Анальгином с Максиганом, витаминки Валерианки меня не плющат, я ж не кот, а Феназепам и прочую артиллерию мне только выписали. Необъятная, космически недовольная всеми текущими жизненными явлениями медицинская сестра пока что не знает о новом назначении. А значит, я могу ещё немного посмаковать это вяжущее чувство жалости к себе, эту раскалённую, бегущую по венам боль утраты. Я идиот. Я ловлю, растягиваю, как могу, мазохистический кайф, но недолго. Потолок вновь начинает медленно сереть. Счастливый наркоман. Счастье — это так утомительно.