День Валентина

                    В сегодняшнюю субботу я бы так же, как и в любую другую, полдня спал и, в лучшем случае, таращился бы полдня в телек, ну или Язвицкого бы дочитал. Бегал бы тишком дрочить под Бритни Спирс, ругался б с матерью, что скрипку позабросил. Гулять бы я не пошёл точно — моей фантазии уже не хватало, чтоб занять себя чем-то на улице. В девять лет мне поставили диагноз астма и как-то очень быстро отучили от излишней активности. Мне не к кому было пойти в гости так же, как и некого пригласить. Потому что мы не так давно переехали в новую квартиру, а друзей я здесь не смог завести. Со сверстниками я общался только в классе, и то на уровне привет-пока-передай-не забудь. И на митинг сегодня я совсем не хотел идти.       И такой неожиданный удивительный день! Храмом оказался полуподвал старого многоэтажного жилого дома. И не христианским или каким другим сектантским, а Храмом Боевых Искусств. Внутри всё было бедненько и исключительно рукотворно. Но я всё равно присвистнул от сочности звучания, когда мне это Славка объявил, пропуская внутрь. Как раз успел перед тем, как он, скинув куртку и хлопнув меня по плечу, выдал:       — Сокол. Хвост. Сто. — И, будто рухнув, резко принял упор лёжа, быстро зачастил в обратном порядке: — Сто, девяносто девять, девяносто… — Я, сложившись пополам, пытаясь отдышаться, с удивлением наблюдал, как Славка толкает от себя пол руками, почти подпрыгивая на подъёме.       — Доехали? Ну что, живой? — сзади стоял Джин. — Ты чего ждёшь? Падай рядом, места тебе хватит, ты не крупный. — Достали уже меня моими габаритами, будто впервые мелкого увидели. Чего он по больному-то? — А что? До вас, черепах, вон уже все пацаны отжаться тут успели, поместились же. — Шутит, значит. Да, места немного, просто комната для верхней одежды, квадратов восемь, лавки по периметру, но он же знает, почему я так завис. Знает же?       — ...тридцать семь, тридцать шесть, три…       — Вон, смотри, Славка даже последним финишером великодушно стал, хотя был бы первым. Снимай куртец. — Джин, чтоб не наступить на Славку, шагнул в мою сторону бо́льшим шагом, чем нужно было бы, и теперь стоял глубоко в пределах зоны моего комфорта. Без верхней одежды, он казался плавней и изящней, что ли. А ещё значительно выше меня и старше. Пока был на улице в шапке, выглядел максимум лет на восемнадцать. Под шапкой оказалась ранняя лысина, тёмные волосы по бокам очень коротко стрижены. Острый длинный нос, вечно улыбающийся большой рот с пухлыми губами, узкий подбородок — Джин, мягко сказать, не Мел Гибсон. Так выходило, что на вид лет двадцать пять, минимум, ну точно не меньше. Я был совсем растерян кучей нестыковок своих убеждённых ожиданий и реальности, путаниц в моей голове. Задрав голову, смотрел на этот улыбающийся рот и думал только, как можно так много улыбаться? Зачем? Он поправил ворот моей куртки и потянул вниз язычок молнии. Вокруг запахло чем-то хвойно-древесным, смолянистым и одновременно свежим, но не летучим. — Давай, пацан, не спи, — смеялся Джин, уже вешая мою куртку на свободный крючок. — Вот ты последний и остался.       — А мне надо… — Сколько там мне надо… А оно мне надо?       — Будем считать тебя пред-предпоследним. Поздравляю, кстати, третий от конца, ты в сегодняшних лидерах. — Странная арифметика. Сокол с Джином засмеялись в один голос. Чего они смеются? — Де́нька митинг прогулял, поэтому, раз Сокол великодушно себе сотку взял, я тоже гуманизмом поиграюсь и посчитаю, что девяносто выпало на Го́ру, а тебе, третьему, стало быть, двадцать.       — Двадцать! — Ничего не понял, но сам не заметил, как стал возмущаться. — Как двадцать, восемьдесят ведь должно быть? — Вот дурак. Сокол почти начал ржать, но Джин лишь голову в его сторону повернул, и Славка молча вытянулся струной. Мне кажется, что ещё чуть-чуть — и я разучусь смотреть по-другому, что вообще моргать разучусь, а буду только офигевши таращиться вокруг, как и последние часа полтора с тех пор, как ко мне под ёлки подошёл Слава КПРФ.       — Это ты молодец, что считать умеешь. И честный, это тоже хорошо. — Сложив руки за спиной, он не спеша прохаживался передо мной на два шага вперёд — два назад. — Ты на пятидесяти-то уже сляжешь. Точнее, в попытке дойти до пятидесяти, сразу. — Он сжал двумя пальцами мой дохлый бицепс под водолазкой, и, видимо, попал в какие-то точки: по позвоночнику посыпались мурашки, на висках волосы зашевелились. Аромат ёлки плавал вокруг меня или я плавал в нём, не знаю. — Но мне ведь не нужна твоя скоропостижная кончина. — Джин довольно улыбнулся и отпустил моё плечо, подмигнув. — Что я органам рассказывать об этом буду? А родителям твоим? Они ведь у тебя наверняка есть. Не заставлять же мне ребят тебя закапывать? В почти мороз. Ты знаешь, как сейчас яму выкопать сложно? Так что считай это пиар-ходом, заинтересовать тебя пытаюсь своею добротой и великодушием. Пока. Двадцать.       В самом храме, я так понял, было несколько оборудованных залов. Оборудованных, значит убранных, оштукатуренных, покрашенных и используемых. После жуткого получасового издевательства над собой я мокрой мышью прополз по дощатому полу в первый пустующий зал, с большой фоткой какого-то седого корейца, что ли, на стене. Чёрно-белая фотография висела в красивой раме и была единственным украшением этого помещения. Во втором зале пол оказался крашенным в зелёный цвет криво залитым бетоном. При моём появлении повернулся лишь серьёзный Джин. На его лице — буквально миг, но перёд такой уже привычной улыбкой — мелькнуло удивление. Он прохаживался между парами с длинным посохом в руке, иногда похлопывая его концом кому-то под коленом, кому-то локоть приподнимая, пацаны сразу же исправлялись, подтягивались. Взглядом указал мне на скамью в углу зала. Казалось, что остальные совсем ничего не видели, так же и отрабатывали приёмы, валяли друг друга по полу. Их было всего восемь человек, все в камуфлированной одежде. Я заметил ещё троих ребят, которых не было на митинге. Все трое рослые, хорошо сложенные. Вообще, мелкоты, вроде меня, не было. Только Славку, да ещё одного пацана можно было бы посчитать не такими мышечно раздутыми, как остальные.