День Валентина

                    Меня вновь трясло и шатало, но уже не так, как во все предыдущие разы. Я понял, что уснул сразу, после визита белочки к дедку на вытяжке, а сейчас меня будят.       — Стас, просыпайся. Стас… — Я открыл глаза. Снова палата. По инерции потолок ещё раз прыгнул и почти смирно замер, иногда идя́ еле заметною волной. Жадную щель на нём заслоняет склонённое надо мной Лилькино лицо. Её длинное каре почти касается моего лица, и я чувствую запах её шампуня, и вслед за ним сразу врывается больничный аромат, эта концентрированная депрессия. Я чувствую, как уже корки у меня в носу неприятно щекочут ноздри изнутри, и чихаю. В голове сразу же случилась катастрофа, казалось, что мозг пытается выпрыгнуть, пробив кости моего лба. — Будь здоров. Ты беспокойно спал, и я решила тебя разбудить.       — Лилька… — Надо же, моя мама и впрямь решила серьёзно взяться за моё экономическое образование. Даже каким-то образом Лильку привлекла. Ещё полтора года назад я был бы счастлив от этой новости. Лилёк сидела слева от меня на краю кровати и объясняла мне подробно, что будет со мной, когда заживут мои синяки, если я вновь когда-нибудь опрометчиво назову её «Лилькой». — То, как ты сейчас выглядишь, будет просто перспективной заживающей сказкой для тебя — месяца через два, — увлечённо угрожала она мне, пытаясь зафиксировать на себя моё внимание. Но мой взгляд упорно не желал останавливаться на ней. Я рассматривал будто сквозь: обшарпанные стены, открытую коцаную дверь с вмятиной после недавней «гранаты» и в её проёме помятого Толяна с белым халатом на плечах. Сердце резко подпрыгнуло и замерло, будто пыталось выпрыгнуть из меня через рот, но застряло в глотке.       — Ладно… я погуляю пока… — сообщила Лилька, проанализировав степень резкой вытянутости моего лица и проследив направление взгляда. Неужели я совсем спалился? Не стоит мне её недооценивать. Опрометчивость бывает вредной для здоровья.       Джин, пока шёл ко мне, не отвлекаясь, слитно подхватил табурет от кровати всё ещё спящего деда, поставил его перед моей койкой, коротко стукнув ножками об пол, и сел, широко раздвигая колени и низко наклоняясь к моему лицу.       — Ну здравствуй, Стас. — Его лицо почти не было разбито — лишь правая скула сверкала наливающимся синяком. Разок его все же достали, напоролся на проворного левшу вчера Толян. Его кентусы были сильно сбиты, а значит, боевой раскрас сегодня был не только на нас с Джином. Но я был удивлен и тем, что он, будучи вчера в хлам, не был сегодня в том же состоянии, что и я, и тем, что мне подумалось: возможно, что он был намного трезвее, чем мне тогда казался. — Вот это ты красавец! — усмехнулся Джин. — Ты при случае обязательно попроси дать тебе зеркало — такое стоит увидеть, поверь мне. — Я жутко злился на него, но мимика лица, как и все прочее, давалась мне сейчас болезненно, что очень помогало сдерживаться. Наверное, поэтому в недолгий миг на лице Джина промелькнуло удивление, когда я не оправдал ожидание его прогнозов на свою реакцию. — Я надеюсь, ты все же помнишь основное информационное содержание вчерашнего вечера? — И, не дождавшись моего ответа, продолжил — достаточно громко для меня — шептать: — Тебя и правда что-то охраняет. Какой-то высший разум все же смотрит за тобой. — Он усмехнулся. — Ты молодец, долго вчера стоял, — хмыкнул Джин. — Я думал, что ты свалишься с того, с самого первого удара, а ты еще успел три пропустить. — Толян, как мог, пытался меня задеть. Я помнил каждый вчерашний удар. Странно, я пришел к выводу, что нарушаю врачебные прогнозы: все помню. Вдруг это только временно, а потом как слижет? Но сейчас я четко помнил, как в меня летел кулак в прямом ударе. А я, будто в Матрице, прям видел словно со стороны, как я красиво «миллиметровал», от него уходя… каждый раз чётко на этот кулак присаживаясь носом, челюстью, скулой и снова носом. На последнем ударе меня свалили, пнув под колени сзади, и пинали уже в три ноги, стуча по мне неровный ритм. Я помнил все. — Нам с тобой, Стас, крупно повезло только благодаря тебе. Когда тебя ребята напинались, один схватил кирпич, а второй дернул тебя за шапку, поднимая твою голову, чтоб этой каменюгой сверху лупцануть. А ты, прикинь, живой сейчас и злишься, что меня лично радует. — Он правда видит все или вновь задеть пытается, хоть бы и случайно? — Ведь мог бы дураком остаться, если б даже выжил. Всё потому, что шапка с твоей тыквы соскочила и они сбежали, обделавшись, что девку отмудохали по-тёмному. — Этот момент я уже не помнил. Последнее, что было моей памяти доступно, это как я, скрутившись бубликом, пытался прятать голову. Но какой-то футболист с разбегу, что ли, будто крученый в поле запускал — вдарил мне чуть снизу под предплечья в голову, даже не пробивая моих рук, но все же достаточно закручивая и ускоряя меня на земле для резкого разворота, в финале которого я налетел на камень, чуть повыше виска, и вот уже дальнейшее совсем не помню. Но это был и впрямь мой первый раз, когда я искренне порадовался своей схожести с барышней. — К тебе еще зайдет следователь. Меня уже допрашивали, я выдал четкую версию. Ты же был пьян, и ничего не помнишь. Ты меня понял? — Он настойчиво сверлил меня своим взглядом, упорно ожидая мой ответ. Я медленно кивнул. — Вот и молодец, — порадовался Джин моей реакции. — И вот еще. — Джин наклонился еще ближе надо мной, опираясь на кровать ладонями, и мои ноздри защекотал аромат можжевельника. Я вдыхал его в последний раз, старательно запоминая, чтобы не забыть. А Толян зашептал еще тише: — Ты поцелуй тот в голову не бери. Сперва я думал тебя даже трахнуть на прощание, но видишь, не срослось. — Он недолго тихо посмеялся и продолжил: — Ты же больше не приезжай, я отказываюсь от тебя как от ученика. А ребят предупрежу и на базе, и в поселке, чтоб не пускали тебя. Нечего им с кем ни попадя общаться. — Этот запрет меня жутко возмутил. Я крепко с Соколом сдружился и с Горою. — Да, Стас, не спорь, тебе ведь вредно вредничать, — закаламбурил Джин. — Станешь упорствовать, скажу им, что ты ко мне приставал, трахнуть тебя просил — они тогда тебе еще добавят… Так что все, лечи свои синяки, писем не надо. Поехал я. — Я, оглушенный, смотрю, как он поправляет на плечах белый халат, встает. — Не провожай, — подмигивает мне. Соседу справа шутка кажется здравой. — Экономь энергию.       Он удаляется, в проходе разминаясь с медсестрой.       — Корнеев, процедуры, — эта бригантина с металлическим лотком плывёт ко мне. Джин мельком поворачивается сзади неё, показывает жестами, насколько впечатлён размерами увиденного, потрясает в воздухе кулаком с поднятым вверх большим пальцем, корчит рожи, выходя за дверь. В палате стоит хохот. А мне неудержимо хочется просить её вколоть мне яду. Хотя бы ма-а-ленькую инъекцию.       Это полтора месяца назад, при встрече двухтысячного года, миллениума, кто-то ждал несбыточного конца света, массового психоза всей электроники и прочего. А кто-то ржал с этих ожидающих армагедец сектантов. Мне тоже тогда смешно было… Я же не знал, что мой персональный световой финал приключится с опозданием, именно сегодня, четырнадцатого февраля.       День Валентина действительно не день Стаса. Не забыть бы...