Team Morgenstern

– Ну, и где мы? Клэри оглядывается по сторонам, думая, что Моргенштерн, тварь лживая, снова её надул — портал занес их в действительно странное место: вокруг ни души, только какая-то лачужка с покосившейся крышей в окружении высоких сосен. Свежий запах хвои разносится по всей округе и приятно щекочет нос. Братец лежит на боку, испачканный в мягкой земле, и шипит, втягивая воздух сквозь плотно сжатые зубы — видимо, задел при падении не перестающую кровоточить рану. Его лицо такое бледное, что в серебристом свете луны кажется намазанным фосфором. Клэри, впрочем его не жаль. – Там, где надо, – рычит Себастьян, рывком садясь и подскакивая на ноги. Фрэй видит, как он вскидывает брови и моргает, явно игнорируя секундное помутнение в голове, от которого потемнело в глазах. – Разуй глаза и сними чары. Хам. Части её хочется найти достойный ответ не грубость, но другой — подавляющей — просто плевать. Усталый мозг и так отказывается работать, но Клэри мысленно дает себе оплеуху и сосредотачивается. Не время распускать сопли. Истинный вид того, что девушка вначале определила как «лачужка», начинает проявляться гораздо быстрее, чем вход в комнату в пещере. Это особняк. Двухэтажный дом с оштукатуренными белыми стенами и темными рамами больших французских окон, крытый светло-серым шифером. Его окружает высокий каменный забор с массивными кованными воротами, от которого исходит слабое странное свечение, похожее на золотистый туман. – Что это? – удивляется Клэри. – Силовое поле, – голос Себастьяна раздается в опасной близости, и Фрэй быстро отходит в сторону, решив держаться подальше от брата. Если он и заметил эту реакцию, виду не подал. – Одна ведьма постаралась. Теперь никто не сможет и шагу сделать на территорию, если в его жилах недостаточно крови Моргенштернов. Клэри закатывает глаза и качает головой. Пф. Конечно. Хреновы чистокровные. Где она уже это слышала? – Неужели все наши предки были настолько помешаны на чистоте крови? – Скорее, на защите, – задумчиво произносит Себастьян, склонив голову на бок, как изумленная овчарка. Внезапно его взгляд мрачнеет, а на губах появляется едкая ухмылка. – Не думала же ты, сестренка, что у отца было только одно убежище? Чтобы кто-то, вроде тебя, разрушил его, не оставив камня на камне? Клэри промолчала. – Ты так и будешь тут стоять? – раздраженно спрашивает Себастьян. – Или всё-таки войдём? Фрэй вытаскивает нож и, ткнув брата в бок кончиком клинка, говорит: – Веди. Только без глупостей. Себастьян фыркает, но подчиняется и делает осторожный шаг в сторону ворот. Едва он оказывается рядом с силовым полем, как оно меняет цвет с золотистого на ярко-красный и бурлит, точно вода в закипающем чайнике. – Требую впустить нас по праву рождения, – совершенно серьёзно произносит Себастьян. Красный свет, отбрасывающий причудливые блики на его лицо, постепенно перетекает в предрассветный оранжевый, а затем вновь становится золотистым. Тонкая брешь, появившаяся в защите, будто кто-то разрезал её ножом, потихоньку расширяется, расступаясь перед Моргенштернами, как Красное море перед Моисеем, и останавливается, когда достигает достаточной для них двоих ширины. Точно магия вне Хогвартса. – Признайся, что впечатлена, – хмыкает Себастьян, открывая скрипучие ворота. Клэри поспешно закрывает рот, с удивлением обнаружив, что вообще его открывала, и вдавливает лезвие в бок брату. Несколько капель темно-красной крови падает на металл и скользит к рукояти. – Заткнись, – приказывает Клэри. Её опасливый взгляд прикован к защите, вернувшейся на место, едва они с Себастьяном оказываются во дворе. Он издает низкий смешок. – И всё-таки как всё изменилось, – весело произносит брат, ступая по каменистой дорожке, по обе стороны от которой растут высокие кусты барбариса, можжевельник и аккуратно подстриженные грабы. – Теперь ты указываешь, а я подчиняюсь. – Не желаю даже слушать тебя, – шипит Клэри и тут же замирает, когда вокруг зажигаются фонари. – Здесь кто-то есть? – Не трусь, сестренка, – снисходительно говорит Себастьян. – Никого, кроме нас. Я бы даже сказал, интимное уединение. Клэри начинает тошнить. Каждый сальный намек брата отзывается приступом зудящего бешенства где-то там, в мозгу, и хочется собственными ногтями продрать черепную коробку, чтобы выскрести это чувство. Ангел Разиэль, помоги ей сдержаться. Наконец, они достигают каменных ступеней, ведущих к массивной дубовой двери, украшенной искусной резьбой. – А у тебя есть ключ? – спрашивает девушка, спохватившись. Вот будет забавно, если они так и просидят во дворе, не способные открыть дверь! – Так точно, – невозмутимо, будто привел дорогую гостью домой, отвечает брат. – Ты отобрала его. – Ничего я не отбирала! – возмущается Клэри. – Отобрала, – настаивает на своём Себастьян. – Стило. Или ты внезапно разучилась рисовать открывающую руну? Чёрт. Так позориться — это надо просто уметь. – Подвинься, – рычит Клэри, отпихивая брата в бок. Продолжая поглядывать на него, чтобы не сбежал, она принимается выводить руну и удовлетворенно кивает, услышав щелчок. Блондинистое чудовище выглядит совершенно спокойным. Почему он все ещё не пытается напасть? – S’il te plaît, ma belle*, – с улыбкой произносит Себастьян, указывая на дверь. – Что? – не понимает Клэри. Братец театрально вздыхает. – Всё время забываю, что примитивные отстают в развитии. – Я не примитивная, – цедит Кларисса сквозь зубы. – Входи уже, – отмахивается брат. Девушка грубо вталкивает Себастьяна внутрь и входит сама, с грохотом закрывая за собой тяжелую дверь. Они оказываются в широком вестибюле с такими же белыми стенами, как в доме, который совсем недавно уничтожила Кларисса, только стиль здесь отнюдь не современный: большие картины в золотых рамах, изображающие пасторальные пейзажи и портреты кого-то из предков, два антикварных кресла с высокими спинками, круглые столики на изящных ножках, изогнутых книзу, как щупальца осьминогов, лестница из темного дерева, а на мраморном полу, прямо от входа и до самой первой ступени, – герб династии Моргенштерн. Комната напоминает Клэри музей или одну из иллюстраций внутреннего убранства английских домов, принадлежащих заядлым охотникам. Что ж, спасибо ещё, что никто из чокнутых родственников не додумался повесить трофейные головы убитых животных. А потом Фрэй слышит булькающий хрип, и Себастьян падает на колени, неуклюже заваливаясь набок. Первая мысль — умер. Вот так просто. Избавил Клэри от лишних ошибок и сожалений, любезно предпочтя сдохнуть самостоятельно. Его лицо до такой степени белое, что сливается по цвету с волосами, и кровь, струйкой стекающая из носа и уголков рта, смотрится слишком яркой на таком мертвенном фоне. Но нет. Это же Себастьян. Он так легко не сдается. Его могут топить, варить в котле в преисподней, могут отрезать голову и конечности, но он выживет. Потому что он, блин, бессмертный горец, эдакий Капитан Зло, а плохие парни всегда дотягивают до финальной схватки. Клэри опускается рядом с ним и трясет брата за плечи. Реакции нет. И тут Фрэй начинает лихорадить. Беспомощность и паника — страшное сочетание, особенно в такие минуты, когда кто-то умирает. Руки становятся непослушными, голос — дребезжащим, мыслей слишком много и ни одной стоящей. Это почти истерика, когда хочется смеяться и орать одновременно. Клэри бьет Себастьяна по лицу, не замечая, что пальцы пачкаются горячей темной жидкостью, и нервно материт его, пытаясь хоть как-то привести в сознание. Брат дышит судорожно, неглубоко, длинные ресницы еле заметно вздрагивают, но больше ничего. Силы покидают его тело с каждой секундой, и можно сколько угодно хватать его за тунику, трясти, лупасить — это не поможет. Фрэй злится. – Не вздумай так легко умереть! Слышишь?! Джонатан! Себастьян мокро рычит. Кашляет, выпуская изо рта ещё больше крови, будто её и так не достаточно, стонет, но все же слабо сопротивляется, когда перепуганная насмерть сестра переворачивает его на спину и решительно приставляет кончик стило к обнаженной коже на груди. Клэри даже не думает об иратце в этот момент. Несмотря на явственный страх, от которого сводит горло и сжимаются внутренности, её мозг включается и громко орет, что братец, скорее всего, натворит какой-то херни, стоит его сейчас вылечить руной. Тем более он ещё жив и вполне может потерпеть, пока Фрэй наложит ему швы. Руна энергии, вышедшая из-под её руки, немного помогает — Себастьян приоткрывает глаза. – Иратце рисуется не так, – шипит он. – Не можешь сама – дай я сделаю. – Вот ещё, – отрезает Клэри. – Будешь лечиться как примитивный, – заметив его зверский взгляд, она ухмыляется. – Рана у тебя не такая, как у Джейса. Жить будешь. Я тебя сама заштопаю, будешь как новенький. Глаза Себастьяна затуманены болью и усталостью, но в голосе звучит странный коктейль из гордости и уважения, когда он практически выплевывает: – Бессердечная тварь. Клэри решает проигнорировать оскорбление. – Где аптечка? – В ванной, – Себастьян откидывает голову и снова закрывает глаза. – Пройдешь в левое крыло, там будет дверь слева. Клэри запоминает указания и быстро поднимается. С минуту подумав, она хватает брата за руку и тянет вверх, приказывая ему встать. Не бросать же его здесь, правда? – Поднимайся. Отведу в кухню - там обычно освещение хорошее. Себастьян не удерживается ещё от парочки грязных ругательств в её адрес, но все же позволяет помочь ему встать и, облокотившись на сестру, идет, прихрамывая. Кухня, по счастью, расположена в том же крыле, что и ванная, поэтому Клэри приводит сцепившего зубы брата в комнату, размещает его на длинном обеденном столе, не обратив внимания на похабную шуточку, и, убедившись, что он не свалится, пока она придет, вылетает в темный коридор. Она старается не думать о том, что, может, лучше не вмешиваться и просто позволить смерти забрать Себастьяна, потому что что-то внутри рычит и без конца твердит, что сегодня никто не умрет. Никто не умрет, никто не умрет, никто... Ангел Разиэль, как же ей хочется двигаться ещё быстрее, чтобы не прозевать, когда старшему станет совсем плохо. Аптечка, как и сказал Себастьян, обнаруживается в беленьком шкафчике, висящем слева от большого зеркала над фарфоровой раковиной, и Клэри молча радуется, что выделила достаточно времени на обучение оказанию медицинской помощи. Вновь и вновь воспевает хвалу Алеку, терпеливо пояснявшему ей все детали этого трудного дела, и собственной памяти за то, что она все это сохранила. Фрэй с остервенением моет руки с мылом, плескает немного холодной воды на лицо, чтобы прийти в себя, и, схватив чемоданчик с медикаментами, несется обратно в кухню, молясь, чтобы её не хватил удар во время операции. – Обезболивающего нет, – с порога заявляет она. – Могу огреть сковородой или зашивать тебя на живую. Себастьян, услышав такую «приятную» новость, подскакивает, как ужаленный, но тут же падает обратно на спину – опять в глазах потемнело. Если честно, Клэри это тоже не радует, потому что она боится до дрожи в коленках и вообще это её первый опыт. Наверное, Моргенштерн каким-то образом это чует, потому что неожиданно перенимает бразды правления в свои руки и, глядя на сестру, кажущуюся ещё более бледной, чем он сам, кивает в сторону бара. – Дай мне бренди, – тоном знатока командует братец. Он больно жмурится и старается не напрягаться лишний раз. – Лучше шей на живую, я хочу видеть всё, что ты будешь со мной делать. Клэри послушно выполняет просьбу раненого и, увидев, как он непослушными пальцами пытается открыть бутылку, выхватывает её, отвинчивает крышку и вручает обратно. Себастьян делает большой глоток и плескает немного на рану, тут же морщась от боли. Как в хреновом кино. Мозг Фрэй воспринимает это именно как картинку на большом экране, поскольку уж слишком иррационально всё это выглядит. Слишком неестественно. – На-ка, выпей – предлагает бренди Себастьян. – Не хочу, чтобы ты хлопнулась в обморок. Клэри вытаскивает содержимое аптечки, лихорадочно отыскивая необходимое, и отрицательно качает головой. Если она сейчас выпьет — а ей, мать его, никогда не хотелось выпить так сильно, как сейчас – операция отойдет на задний план, потому что Фрэй развезет. Себастьян ухмыляется, видимо, понимая это, и отставляет бутылку, чтобы не мешать сестре. Его глаза расширяются, когда Клэри заносит над ним нож, и он уже готовится выбить оружие из её руки, но лезвие режет край ворота туники, а дальше пальцы хватают грубую ткань и тянут, пока тряпка с треском не поддается. – Потом я сделаю то же с твоим платьем, – мурлычет Себастьян. Клэри решает, что обязательно припомнит ему это. Когда-нибудь. Когда все это кончится и над братом не будет висеть дамоклов меч. Когда она снова вернется к тому, чтобы люто его ненавидеть. Но не сейчас. Фрэй внимательно осматривает обнаженную грудь Моргенштерна, потемневшую печать Лилит на том же месте, что была и у Джейса, саму ужасную на вид рану, расположенную прямо над сердцем, и задается вопросом: выглядит ли так же грудь Джейса? Исчезла ли печать или только перестала быть ярко-красной? Только времени думать нет. Тут бы самой не откинуть копыта. – Не дергайся, – предупреждает Клэри, поднося к ране смоченный в растворе перекиси ватный тампон. – Мне сначала нужно промыть и продезинфицировать. – Постарайся меня не добить, ладно? – просит Себастьян.

***

Польза в забытье — отсутствие боли. Даже если тебя жгли, резали, кололи, обрубали конечности без предварительной анестезии, все это теряется с наступлением темноты в сознании. Это как маленький островок, на который можно сбежать при желании, и находиться на нем столько долго, сколько сможешь выдержать. Минус в забытье — рано или поздно оно заканчивается. Пробуждение Джейса накрепко связано с тем странным огнем, который растекается по венам вместе с кровью. Который опаляет горло, не давая нормально дышать, и плавит кости, потому что температура его значительно превосходит температуру тела человека или нефилима. А потом все становится гораздо хуже, потому что возвращаются и другие ощущения, заставляющие Эрондейла чувствовать себя так, будто он внезапно оказался погребенным под обломками рухнувшего небоскреба. Болит и ноет абсолютно все. И больше всего — грудь. Джейс подтягивает руку и кладет её на то место, где, как он думает, находится рана, но нащупывает лишь толстый слой бинта, закрывающий его кожу. Парень осторожно приоткрывает глаза и тут же спешит их зажмурить, когда непривычно яркий свет режет по ним острыми лезвиями своих лучей. – Лежи, лежи, – командует такой знакомый голос, и чья-то теплая и сухая рука мягко, но настойчиво надавливает на плечо Джейса, заставляя того прекратить ворочаться. - Лучше не дергайся. В нос бьет концентрированный запах лекарств, настоек и всяческих трав, и Джейс понимает, что находится в лазарете родного Института. Дом. Само только слово наполняет душу спокойствием и уютом. Эрондейл улыбается, пребывая в полудреме, и впервые за долгое время наслаждается. Ему так не хватало дома. И тут же в сознание прокрадывается нелепая, жестокая мысль, заставляющая похолодеть. А не сон ли это? Он резко поднимает веки и видит ряды кроватей, заправленных льняным бельем, и светлые стены, поддерживающие сводчатый потолок, расписанный в стиле рококо. Справа от него — чертовски обеспокоенный, почти напуганный — сидит Алек. Облегченный выдох. – Привет, дружище, – здоровается Джейс. – Это ведь на самом деле ты, правда? Джейс осторожно поворачивает голову на звук второго знакомого голоса. Иззи. Её темно-карие глаза, сверкающие как две звезды, до краев наполнены надеждой, а плотно сжатые губы свидетельствуют о волнении. Сейчас она та Изабель, которую знают только наиболее близкие люди – любящая и беспокоящаяся. Джейс легонько касается её руки, и девушка в ответ сжимает его пальцы. – Это я, Из, – уверенно произносит он, глядя ей в глаза. – Клянусь Ангелом, это я. Она изображает улыбку, получившуюся вымученной, и Джейс осознает, что Изабель изо всех сил пытается не заплакать. Он высвобождает руку и ласково гладит сестру по щеке, усмехаясь. Бедная, бедная девочка. Тоже ведь истерзалась, правда? – Не вздумай, – полушутливым тоном говорит он. – Это, конечно, приятно, когда девушки по тебе плачут, но мы всё-таки не на похоронах. По крайней мере, пока. – Это точно ты, – смеется Алек, беря парабатая за свободную руку. И всё это так, как должно быть. Он со своим сарказмом, Из со своей душой нараспашку в тесном кругу родных, Алек со своей тактичностью и... Внезапно безмятежная радость слетает с лица Джейса и он, пристально всматриваясь в лицо друга и брата, осторожно спрашивает: – Где Клэри? – С ней всё в порядке, – поспешно отвечает Изабель. Джейс переводит на неё глаза, улавливая нотки какой-то неловкости и умалчивания в её голосе, и прищуривается. – Правда. Она цела. Нет, этого мало, Из. Чертовски мало, мне нужна вся правда. – Но? - настаивает Эрондейл. Изабель медлит, прежде чем дать свой ответ, и стреляет паническим взглядом в растерянного Алека. – Она сбежала, – приходит на выручку брат. Это какой-то бред. – Она — что? – хмурится Джейс. – Ты смеёшься надо мной? В этот момент двери распахиваются и в лазарет, стуча каблуками холодному каменному полу, входит высокая тощая фигура, закутанная в старомодный серый плащ с надвинутым на лицо капюшоном. Она скидывает его, и Джейсу предстает Имоджен с теми же бесцветными волосами, туго стянутыми в пучок. Едва женщина замечает, что парень очнулся, как на худом треугольном лице играет улыбка, а в глубине холодных серых глаз появляется нежность. Эрондейл интуитивно чувствует, что воздух вокруг него сгущается, будто сбивающиеся в грозовую тучу облака. – Рада, что ты пришел в себя, – говорит Имоджен, подойдя ближе к кровати Джейса и вцепившись руками в спинку. Её взгляд мажет по Алеку и тут же возвращается к лицу внука. – Александр, сообщи Братьям, что Джонатан готов к встрече с ними. Изабель, прошу, оставь нас. Лайтвуды не двигаются с места, а Иззи так и вовсе отвечает откровенно недружелюбным взглядом. Нет, что-то точно уже стряслось. – Что произошло? – вклинивается ничего не понимающий Джейс. – Сколько я был без сознания? – Два дня, – спокойно отвечает Имоджен. Её голос повышается на полтона и вбирает в себя окружающее напряжение. – Кажется, я попросила оставить нас с внуком наедине. Алек смущенно отводит глаза. Он никогда не был особо конфликтным и всегда старался сглаживать недоразумения, но холодная решимость сестры вынуждает его сидеть на месте и защищать её. – Джейсу Вы тоже предъявите обвинения? – язвительно бросает Изабель Инквизитору. – Как сделали это с Клэри? – О чём, чёрт подери, вы толкуете? – опять напоминает о себе сбитый с толку Эрондейл. Его голос звучит требовательно и сердито, полностью отражая бурю в груди. – Манеры, Джонатан, – недовольно вздыхает Имоджен. – Джейс, – огрызается он. – Или вы рассказываете мне, что произошло, или я встаю и иду выяснять сам. – Твоя ба... - начал было Алек и тут же осекся. – Инквизитор обвинила Клэри в пособничестве Себастьяну и покушении на тебя. Вот это поворот. – Ты забыл сказать о разбое и краже имущества из Института, – напоминает Изабель, бросая высокомерный взгляд на Имоджен. Она явно забавляется, предвкушая реакцию Джейса. Сам же он, ошарашенный, оскорбленный, с недоверием пялится на родственницу и не может выдавить из себя ни слова, потому что сознание не до конца переварило... это. Этот бред сумасшедшего, этот идиотизм, это... Да даже у Джейса, отличающегося красноречием, слов не хватит, чтобы описать всю ситуацию. Нет таких эпитетов, сравнений, метафор и прочих художественных средств, способных отразить всю полноту картины. Просто блять. Вот да, точно. В голове звенящая тишина. Словно внезапно выключили звук. Какие-то голоса, разговоры — всё это доносится будто сквозь непроницаемую стену, ударяясь о неё и отскакивая назад. Джейс не понимает, что слишком сильно вцепился в простыню, пока не слышит треск. И тут происходит взрыв. – Ты – что? – орет Эрондейл, не обращая внимания на призывы Имоджен сохранять спокойствие. – Какое к дьяволу спокойствие?! Совсем из ума выжила?! Да Клэри бросилась на мою защиту, несмотря на всё то, что я творил, будучи связанным с этой падалью! Она ни секунды не колебалась, когда сбежала из-под надзора матери и Магнуса, продолжая верить в меня! Она искала меня тогда, когда Конклав списал меня со счетов, посчитав недостойным спасения! - и, уже совсем презрительно, добавляет: – Спасибо, бабуля, отблагодарила. – Джейс, – Имоджен вскидывает руку, прося выслушать её. – Это ради твоего же блага. Я... – «Конфигурация Малахи» тоже была ради моего блага, – шипит парень. Каждая его клетка наполнена негодованием до такой степени, что Эрондейл почти горит. – Отдать меня Валентину в обмен на Меллертах и Чашу тоже было ради блага. Если таково ваше эфемерное «благо», я от него откажусь. Имоджен побледнела, когда внук напомнил ей о тех событиях, которые она бы предпочла забыть, но тут же взяла себя в руки и произнесла: – Моргенштерны не меняются. Они все одинаковые. Лживые, двуличные, жертвующие кем-то ради себя. Джейс зло смеется, не обращая внимания на боль в груди. – Поэтому Стивен слепо верил Валентину и был предан Кругу до последнего, – самодовольно заявляет он, понимая, насколько жестоки его слова. – Клэри — не Моргенштерн. Она целиком и полностью Фэйрчайлд. А позже станет Эрондейл и точка. – Ты собираешься на ней... жениться? – ужасается Имоджен, запинаясь на последнем слове, будто говорит о каком-то непотребстве. – Представь себе, – с вызов отвечает внук. – И мне плевать на твои обвинения. Будешь мешать – сбегу. Они молча сверлят друг друга глазами, пока Инквизитор не вскидывает подбородок и не говорит: – Я забираю тебя в Аликанте. – Пожалуйста, – фыркает Джейс. – Только придется всю жизнь продержать меня в каком-нибудь подвале, закованным в наручники, поскольку я улизну при первой же возможности. Как думаешь, это сильно отразится на твоей безупречной репутации? – Не смей говорить со мной в таком тоне, молодой человек! – взрывается Имоджен, угрожающе выставив указательный палец. – Отчаянные времена требуют отчаянных мер. И зашита общества – первоначальная задача Конклава, если ты ещё помнишь. Себастьян Моргенштерн – опасный социопат. Кларисса – его сестра, покрывающая любимого братца! – Ты пересмотрела детективных сериалов? – возмущенно закатывает глаза Джейс, не в силах выслушивать и дальше этот бред. Инквизитор подается вперед. Серые глаза иголками впиваются во внука, голос звучит по-змеиному холодно. – Кларисса Моргенштерн будет сидеть в тюрьме. А её брата казнят. Уж я об этом позабочусь.

***

Себастьян не знает, сколько уже стоит тишина. Судя по затекшему телу — минут тридцать или сорок точно. Судя по ощущениям — годы. Сил нет ни на что. Бренди в бутылке осталось на пару пальцев, все остальное тщательно, почти с жадностью всосано в кровь. Алкоголь растекается по венам, превращая их в притоки гребаной реки Стикс, но, несмотря на это, руки и ноги у парня холодные. Первый раз, наверное, в жизни. И боль. Тупая, пульсирующая, разрастающаяся паутиной по телу от груди. – Садистка, – резюмирует Себастьян, делая очередной глоток горячительного. Не нужно даже смотреть в зеркало, чтобы понять, что в его глазах, как и словах нет никаких эмоций — всё ушло на то, чтобы сдержаться и не свернуть шейку Клэри, пока она зашивала рану. Голос осипший, в горле саднит — сорвал в криках. Как баба, прости Лилит. – Извини, – так же безэмоционально бормочет Клэри, сидя на столе рядом с братом. Операция — крайне неумелая, как уже оценил Моргенштерн — опустошила их настолько, что сестренка не замечает, что не просто соприкасается плечом с Себастьяном, а полностью опирается на него. Оба сидят, глядя в одну точку на стене с выражением полной отрешенности на лицах, и разговаривать не охота. Вообще ничего не охота. – Дай мне, – Клэри протягивает руку к бутылке и медленно моргает. – Хочу это забыть. Кажется, она говорила, что терпеть не может алкоголь и даже вино пила через силу, и Себастьян открывает рот, чтобы съязвить по этому поводу, но... – Держи. Молчат. Ещё никогда слова не были настолько лишними. Тишину нарушает лишь плеск бренди и кашель, вырвавшийся из груди Клэри, когда она сделала первый обжигающий глоток. – Осторожно, – Себастьян лениво переводит глаза на её серое лицо и почти сразу же отворачивается. Ухмыляется, заметив, как Клэри припадает к бутылке и не останавливается, пока не осушает её до дна. Молодец, девочка. Правильно, пей. Сама Фрэй может поклясться, что вопли брата не принесли никакого удовольствия, напротив, вынудили чувствовать себя чудовищем, и всё ещё стояли в ушах, звеня и разрывая барабанные перепонки. Она никогда не слышала столько ругательств. На всех языках. Хуже всех оказался русский, ибо он, как успела выяснить девушка, нескончаемо богат на брань. Себастьян заткнулся уже потому, что сорвал голос, хотя ещё явно не дошел до конца списка. Поило кончилось слишком быстро. – Мало, – недовольно сообщает Клэри, ставя пустую бутылку на стол рядом с собой. – В баре есть ещё, – почти на автомате предлагает Себастьян. Слова повисают в молчании и тихом шорохе ткани, когда Кларисса поворачивается к брату и ловит его взгляд. В зеленых глазах мерцает что-то, слабо смахивающее на пошло-оно-все-к-чертям-давай-напьемся. У Моргенштерна вырывается нервный смешок, тут же перекрывающийся натужным кашлем. Видимо, у неё точно поехала крыша на почве стресса. – Ты думаешь о том же, о чем и я? – спрашивает сестренка. Он думает о её красном платье и крае черных трусиков, проглядывающем через этот-сексуальный-разрез, и понимает, что неплохо было бы от этого всего избавиться, но вряд ли Кларисса подразумевает пьяный секс без обязательств. А жаль. – Думаю, да, – согласно кивает брат. Клэри легко соскакивает со стола, и Себастьяну приходится быстро реагировать, ловя хрупкое и горячее тело, пошатывающееся от ударившего в голову бренди. Судя по решительно вздернутому подбородку, малышка посылает в ад своё опьянение. Вечер обещает быть интересным. Моргенштерн видит, с каким недоумением сестренка поглядывает на ряды бутылок, и спешит на помощь, шепча: – Я лучше разбираюсь в выпивке. В ответ Клэри лишь пожимает плечами, предоставляя ему возможность выбрать алкоголь, и направляется к холодильнику, чтобы набрать закуски. В животе страшно урчит, и нервы, подточенные бренди, только усиливают голод. Себастьян хорошо помнит, что холодильник набит продуктами, и удовлетворенно кивает, глядя, как девушка просто выгребает его содержимое: виноград, яблоки, ветчину, шоколад, лимон (надеется на текилу?). Моргенштерн затаривается бутылками и просто следует к выходу, зная, что сестра последует за ним. Они пересекают вестибюль, проходят ещё один мрачный коридор, оказываясь в правом крыле, и сворачивают налево. Себастьян ногой толкает дверь, отчего стекло в его руках угрожающе звенит, и приводит Клэри в гостиную. Он нечасто бывает в этом доме, но всё же давно успел заметить, что мрачная на вид комната действует на него успокаивающе: темные деревянные панели на стенах, паркет на полу из того же дерева, грубо сколоченная мебель и высокий камин, выложенный из серого камня. Ничего лишнего. Никаких раздражающе-светлых цветов. Истинно по-мужски. Пока Себастьян разжигает камин, Кларисса размещает продукты на низком журнальном столике и забирается с ногами на софу, довольно жмурясь. Её счастливый выдох говорит, что усталая спина получает достойный отдых на мягких подушках. Полы платья скользят по темно-красной обивке к краю, обнажая стройное бедро. Сразу же захотелось протянуть руку и провести по гладкой коже. Чёрт, просто не смотри туда, просто не смотри. Себастьян нервно сглатывает и трясет головой. Выпить. Срочно. Чертова бутылка «Хеннеси» открывается с трудом, и Моргенштерн почти себя ненавидит. Он никогда не был настолько слаб. Никогда не ощущал себя таким бесхребетным слизнем с дрожащими руками, каким сейчас и является. Напряжение мышц тянет за собой тупую боль в грудной клетке и — вот опять! — помутнение. Херова темнота, застилающая глаза, вынуждающая откинуться на подушки и пересидеть этот приступ, от которого гудит в ушах. Спасибо Лилит и природной выносливости, ведь Небесный огонь мог его и прикончить. Наверное, он везунчик. Наверное, черт возьми, да. А потом — этот взгляд. Себастьяна словно окатили ледяной водой. Или выставили на улицу голышом в минус пятнадцать, потому что всё внутри скручивается в противный шипастый ком и кожа покрывается мурашками. Взгляд, от которого хочется разнести в щепки весь дом и спалить его остатки, чтобы уж точно не осталось воспоминаний. А ещё это дикое отвращение к самому себе, смешанное с почти неконтролируемой злостью, пульсирующей в висках. Сочувствие. Гребаная жалость. Фу. И от кого? От Клариссы. Предательница. Сидит на диване, пожевывая нижнюю губу, и то и дело оскверняет его этим-своим-взглядом, от которого хочется то ли сунуть два пальца в рот, то ли взорваться праведным гневом. Хочется вытравить из неё это херово соучастие, наорать, залепить по лицу до жара в ладони, потому что... черт, потому что он Моргенштерн. Потому что он сильный. Потому что он не нуждался ни в чьем утешении с самых пеленок. Потому что он предпочитает зализывать раны в одиночестве, а не выставлять их напоказ, мол, посмотрите, какой я несчастный. Потому что он даже сам себя не жалеет и никогда не позволяет себе пустить хоть одну унизительную слезу. Шрамы на спине начинают зудеть, напоминая о тех далеких временах, когда ему было девять. – Может, прекратишь пялиться? – раздраженно рычит Себастьян, и чувствует, как жалость к нему быстро сменяется негодованием. Клэри возмущенно сопит и подтягивает колени к груди, посчитав, видимо, что сидит слишком близко к брату. Правильно. Ненависть, злость — это правильно. Сожаление — нет. – Ничего я не пялилась, – огрызается Клэри. Конечно, нет, дорогая. Конечно, давай сделаем вид, что этого не было. Он хмыкает, вновь возвращаясь к коньяку, и, наполнив два пухлых стакана алкоголем, протягивает один сестре. Та благодарно принимает свою порцию и демонстративно отворачивается, всем своим видом показывая, что не настроена на разговор. И это ты ещё на меня злишься. Охренеть — не встать. Себастьян опять начинает закипать. Кларисса обладает какой-то удивительной способностью — умеет одним словом разорвать в клочья всё его спокойствие и выдержку. Интересно, это ангельская кровь так себя проявляет? Или она сама по себе ходячая головная боль? Просто не думай об этом. Вдох. Выдох. Видишь? Быть спокойным так просто. Клэри молчит. Осторожно принюхивается к алкоголю, будто решая, нравится он ей или нет. Сжимает тонкими пальцами стекло, наполненное почти до половины чистой янтарной жидкостью, и невозмутимо пригубливает алкоголь, полностью игнорируя огромную грозовую тучу, сидящую сейчас рядом с ней. Полностью, блять, игнорируя, словно так и надо. Словно привыкла сидеть с Себастьяном на одном диване в разодранном платье и...молчать. Почему она молчит? Почему именно сейчас ей надо добить его тишиной? Трещит камин. С громким хрустом ломается особо толстое полено, сожранное пламенем почти до половины. На покрытую пеплом решетку осыпается угасающий сноп искр, похожий на маленький салют. Простите, люди говорят, что именно этот звук действует умиротворяюще? Врут. Нагло врут. Потому что с каждой секундой этой трескотни Себастьян чувствует, как медленно лопается его терпение. Прожилки от места раскола ползут по всей площади, пока не – бум! Разваливается на две половины, как грохнувшаяся со стола чашка. Себастьян тянется за пультом, лежащим на низком столике. Возможно, он просто слишком привык к вечным крикам и грохоту, будь то звук падающих тел или агрессивная музыка. Возможно, виной всему оголенные нервы. Возможно, он просто сходит с ума. Секунда — и из стерео льется какая-то ненавязчивая мелодия. Нет. Слишком приторно. Мужчины такое не слушают. Себастьян собирается переключить, как вдруг голос подает Клэри: – Оставь. Хочу послушать, – и, будто недостаточно странности в этом вечере, добавляет: – Пожалуйста. Ну, раз уж ты просишь... Сестренка протягивает ему свой пустой стакан, требуя добавки, и брат наливает ей без единого слова и колкости. Этот вечер слишком непонятный и непривычным для Себастьяна, чтобы портить его препирательствами. Возможно, виной тому служит усталость и потеря крови, возможно, это всё алкоголь, хотя Себастьян редко пьянеет. Только это так... нормально – сидеть рядом с Клариссой, наслаждаться выпивкой превосходного качества. И без Джейса. Чёрт, да. Он всегда мешал своей болтовней и неуемным любопытством. От воспоминания о нём невольно сводит зубы. Одно дело составлять план по созданию новой расы, вместе воевать, рубить низших демонов и прочую мешающую нечисть. И совсем другое — делить свою женщину. Совсем, черт подери, другое дело смотреть на то, как её целует твой сводный брат. Захлебываться слюной, как голодный пес, глядящий на сочный кусок мяса, и не иметь возможности прикоснуться, в то время как ангелочку доступ к её телу открыт всегда. Чувствовать, как её руки скользят по плечам, притягивают, прижимают, делятся теплом, но тебя — попробуй протянуть свою лапу — обязательно оттолкнут. Да ещё зашипят: «Извращенец». Как будто он не врубился в её грязные фантазии там, в Аликанте, когда Кларисса не знала, кто её настоящий брат. Маленькая лживая сучка. И почему она все ещё такая тихая? Почему не пытается нанести сковывающую руну и не запускает конвейер всех возможных ругательств? Себастьян бросает взгляд на подпевающую шепотом Клэри и усмехается, заметив румянец. Пьяна. Ну конечно. Это объясняет её странную расслабленность, то, почему она не кричит и не дерется, стараясь задеть его побольнее. Только под наркотиками или алкоголем она его и замечает. Как тогда, в «Костяном канделябре». И Моргенштерн опять вспоминает о херовом Джейсе, поскольку в сознании всплывают ощущения от ногтей, впивающихся в спину. Раздирающих до крови с таким упоением, что Себастьян подставлялся бы под её коготки снова и снова. Это должна была быть его спина. Это он должен был прижимать её там, к стене. Это он должен был лежать с ней в постели в Париже, когда... – Так было у вас с этим слюнтяем или не было? – давно волнующий вопрос слетает с губ прежде, чем Себастьян успевает себя остановить. Ему нужно знать точно. Так нужно, что это причиняет почти физическую боль. Кларисса, к его удивлению, молчит. Не возмущается, как ханжа, не отмахивается своим это-не-твое-дело. Даже поразительно. Себастьян поворачивается к ней и видит, что сестренка мирно посапывает, опустив голову на плечо и слегка приоткрыв губы. Рыжие волосы разметались по красной подушке, алое платье идеально сидит, подчеркивая каждый изгиб. Вся она сейчас гармонично вписывается в окружающую обстановку и выглядит такой... милой. Доверчивой. Хрупкой. Такой его. Вот именно. Она только его и ничья больше. Это похоже на второй шанс. Так, словно сама Судьба сейчас подошла к Себастьяну, положила на плечо свою руку, улыбнулась и сказала: «Давай, парень. Первый раз ты, конечно, проебался. Но я сегодня добрая, так что давай, не заставляй меня жалеть». И ему хочется поклясться на собственной крови, что он не подведет. Все планы, Королева Благих, Дьявольская Чаша, даже Лилит — все это сейчас становится совершенно неважно. Конечно, у Себастьяна есть выбор. Конечно, он может сейчас забрать своё стило, подлечиться иратце, переодеться и свалить на рассвете, возвращаясь к своим планам. Может отыскать того полоумного, осмелившегося выступить против него, и снести к чертям его башку. Может остаться верным себе, матерому волку, только... блин. Какой идиот будет выбирать между миром и Клариссой? И Себастьян совершенно не сомневается в своем решении, когда поднимается на ноги и подходит к сестре. Когда осторожно пропускает руки под её спину и бедра, бережно поднимает и прижимает к груди. Когда впитывает каждой клеткой её тепло и, не удержавшись, касается губами губ Клэри. Мягкие. Они такие же мягкие, как он помнил. Такие же гладкие и манящие, нужные. Она вся нужная. Как воздух человеку. Как кровь демону. И да, он хочет видеть её утром. В своей постели. Хотя бы раз. – Мы одно целое, – шепчет Себастьян, неся Клариссу в свою комнату. – Я заставлю тебя открыть глаза и поверить в это.