Team Morgenstern

– Нам нужно выбраться из своей норы. Клэри невольно вздрагивает и тут же смущается – она пробыла с охотниками так много времени и всё никак не может привыкнуть к тому, как бесшумно они передвигаются. Глупо, конечно, пугаться, но от того, насколько незаметно подкрадывается Себастьян, её бросает в дрожь. Он будто специально подкарауливает моменты, когда Фрэй чем-то увлечена или занята до такой степени, что ничего не замечает вокруг. Словно у него чертов талант к доведению её до инфаркта. – Вообще-то, нормальные люди стучат, прежде чем ввалиться на чужую территорию, – огрызается Клэри, откладывая в сторону блокнот на спирали и ручку с зелеными чернилами. Поднимает полный раздражения взгляд и сердито поджимает губы, наткнувшись на эту я-такой-плохой-мальчик ухмылку. – Тебя что, этикету не учили? Ухмылка перетекает в кривую, полную яда улыбку, а черные глаза загораются дьявольским огнем, выражая совершенно нездоровое удовольствие их обладателя. Клэри качает головой, подавляя раздраженный вздох, и поднимается с мягкого кресла, стараясь не смотреть на Моргенштерна. Бесит. Каждой чертовой клеточкой драконит её. – Я думал, мы договорились не лгать друг другу, – спокойно, слегка иронично произносит Себастьян. Его голос понижается на полтона, и у девушки, остро чувствующей упирающийся в центр спины прожигающий взгляд, не возникает никаких сомнений, что сейчас он ляпнет очередную гадость. – И ты должна была заметить, что я не нормальный человек, сестренка. Клэри фыркает, продолжая собирать свои вещи с круглого столика. Она толком не спала последние несколько дней и просыпалась среди ночи, чувствуя знакомое жжение в мозгу, грозящее разразиться яркой вспышкой чистого белого света, как всегда бывало, когда сознание готовилось перенять образ новой, незнакомой для неё руны. Собственно говоря, именно поэтому на ночном столике, в сумке, на кухонном столе всегда лежит блокнот или стопка бумаг для записок – мало ли, когда нагрянет видение? Только в этот раз всё почему-то иначе. Клэри видит сон, затем он вдруг обрывается, словно кто-то отменил вещание телеканала, приходит тот самый зуд в черепной коробке, что разливается по телу горячей волной, побуждающей к действию, она мысленно хватается за почти материальный символ, каждой частичкой чувствуя его пульсацию, и... Ничего. Это похоже на то, будто ты страшно хочешь чихнуть, но в последний момент, когда щекотание в носу проходится по всем рецепторам и глаза зажмуриваются, резко успокаиваешься, так и не получив облегчения. Разиэль, за что? Неужели небеса смеются над ней? Ха-ха. Очень смешно. Вы правы. – Как я уже сказал, – невозмутимо продолжает все ещё стоящий на пороге комнаты Клэри Себастьян, – нам нужно выйти в город. Заторможенным от недосыпа сознанием девушка вновь переключает рассеянное внимание на его слова. Ловит их, перекатывая на языке, словно пробуя на вкус, против воли заталкивает себе в глотку и, ощутив, как они проваливаются куда-то внутрь, постепенно понимает смысл. – Зачем? Себастьян соизволяет, наконец, оторвать взгляд от своих коротких ногтей и лениво перемещает его на бледное лицо сестры, лишенное красок настолько, что даже зеленые глаза кажутся блеклыми, мутными. Ей вовсе не нужно смотреть в зеркало, чтобы знать, как она выглядит, – последнее время это стало нормой, девушка почти привыкла. Судя по недовольно сжатым губам и чуть сощуренным векам, вид Клэри Моргенштерну не нравится. И чёрт с тобой, Себастьян. Затолкай в зад своё мнение. – Ты вообще спишь по ночам? Клэри пару раз удивленно моргает, думая, что ей послышалось. Напряжение, читающееся в складке, залегшей на переносице, между бровями брата, подсказывает, что нет. Не показалось. – С чего такая забота? – спрашивает она. Выходит гораздо резче и грубее, чем хотела, но как-то плевать. Переживет. – Да ничего, – передергивает плечами братец. – Просто ты бы сейчас даже Смерть напугала. Клэри едва не рычит. – То есть я теперь ещё и уродка, да? Левая бровь Себастьяна скептично вскидывается и выгибается дугой, имитируя знак вопроса. Сильные, увитые шрамами от рун руки решительно скрещиваются на груди, словно говоря: «Я никуда отсюда не уйду, пока ты не скажешь, что происходит». Разиэль, помоги. Как же она ненавидит объясняться. Тяжелый вздох, проклятый, сотый за утро зевок в сжатый кулак, взгляд на брата. – Забудь. – Мне что, клещами из тебя правду вытягивать? – недовольно фыркает Себастьян. И вновь Клэри замечает, что насмешливость исчезает из его черных глаз, сменяясь... чем? Что это за странная эмоция в той чудовищной глубине? Почему от неё не бросает в дрожь, почему она не давит, где эта фирменная тяжесть? Кажется, она отвлеклась. Опять. – Я просто не могу уснуть, – полуправда, конечно, но хотя бы звучит не так приторно. Клэри небрежно поправляет выбившуюся рыжую прядь за ухо и, прижав к себе блокнот, старинную книгу и набор ручек, который час назад стащила из кабинета, направляется к двери. – Дашь пройти? Загораживающий широкой спиной проход братец даже не пошевелился, и Клэри застонала. – Мне нужно, чтобы сегодня ты была во всеоружии, – нахмурившись, словно она только что сорвала ему очередной грандиозный план в стиле я-сожгу-ваш-мир-дотла, говорит Себастьян. – Но уж прости, милашка, с такой физиономией ты будешь пользоваться спросом разве что на Хэллоуин. Мятежный огонек, что обжигает изнутри горло возмущенной Клэри, вспыхивает в сузившихся зеленых глазах, кипятит текущую в венах кровь и вырывается с прерывистым дыханием. Зрачок, кажется, сузился до тоненькой щелки, как у кошки. Как же ей хочется навернуть его тяжелым фолиантом! – Оскорблять будешь своих шлюх, – ледяным тоном чеканит девушка. – Ясно? Это был не совсем честный и справедливый ход. Её вообще не касается личная жизнь этого выродка. Её не касается, кого он там приводит на ночь в их (их?) дом и кто кричит на его постели. Её не касается, куда деваются позже эти девицы, несомненно, слишком легкого поведения, ведь какая нормальная девушка сиганет в постель к незнакомцу, а на утро забудет, как его и звали? Только, чёрт подери, это её ещё как касается, потому что эти хреновы проститутки вопят настолько громко, что, несмотря на то, что комната Фрэй находится в другом крыле второго этажа, в пору покупать беруши, чтобы их не слышать. У Клэри даже возникло такое ощущение, что Себастьян нарочно выбирает поголосистее, чтобы её позлить. Брови старшего брата медленно ползут вверх, вместе с иронично поднимающимися уголками губ. Чернота глаз подсвечивается лукаво-веселыми искорками, что танцуют в глубине, как стайка беззаботных светлячков. Ангелы, помогите ей не сломать ему челюсть. – Мне сейчас показалось, сестренка, или ты призналась, что тебя волнует, с кем я развлекаюсь? – хмыкнув, чтобы сдержать распирающий грудь приступ хохота, спрашивает Себастьян. Её взгляд становится убийственным, и Саймон на месте Моргенштерна уже бы стушевался и попросил прощения. Но, увы, перед ней стоит не Саймон. – У тебя слишком большая фантазия, – цедит сквозь зубы Клэри. – Вот и мерещится всякое. – Я так и подумал, – согласно кивает головой довольный Себастьян. – А тебе бы не мешало поспать. Сегодня вечером... – Я сама знаю, что мне нужно, – чуть повысив голос, перебивает сестренка, тыча указательным пальцем в белобрысого. – И ты мне не... – … нас ждут на одном званом ужине, – спокойно продолжает свою мысль братец. – …указ! – одновременно с ним заканчивает Клэри. И тут же, вздрогнув, добавляет: – Что ты сказал? – Если бы слушала кого-то, кроме себя, – со вздохом поучает Себастьян, окинув её оценивающе-осуждающим взглядом, – поняла бы. Я сказал, что мы сегодня должны быть при параде. Наряженные, улыбающиеся, полные жизни и желания радоваться ей. Не сонные и не ползающие, как августовские жирные мухи. Нужно узнать, что происходило в мире последние пять дней, и сделать это лучше всего на Грани. Ничего не понимающая Клэри пару раз моргнула, вынуждая брата терпеливо пояснить. – Грань, – Себастьян делает неопределенный жест рукой, словно это слово объясняет всё. – Нет? Не вспомнила? – Трудно, знаешь ли, вспомнить то, чего не знаешь, – язвительно замечает девушка. – Тебе так тяжело сказать прямо? – Грань — это вечеринка в месте, где существа из Нижнего мира и Сумеречные охотники вместе отдыхают, – говорит братец. – Туда приходят без оружия, запрещено нападать друг на друга и провоцировать на скандалы и драки. Клэри душит в зародыше желание подцепить Себастьяна его импульсивностью и тягой к насилию, посчитав, что не время грызться с ним, и произносит: – И где же это волшебное место? – В Цюрихе, конечно, – отвечает Моргенштерн. Девушка сдерживает удивленный всхлип и присвистывает. – И как же нам туда добраться? Себастьян бросает на неё недоверчивый взгляд, будто проверяя, всё ли в порядке с её рассудком, и мягко, как глупому ребенку, поясняет: – Клэри, мы уже здесь.

***

– Я чувствую себя полным придурком, – обиженно произносит Джейс, потирая сведенные судорогой запястья. Поза лотоса, в которой он пребывает вот уже третий час, не приносит никакого обещанного умиротворения, напротив, кажется до чертиков неудобной, и Эрондейлу, поймавшему неодобрительный взгляд Джордана, хочется просто встать и уйти. Он терпеть не может сидеть на месте, когда мысли роятся в голове, поэтому ни о какой «разрядке» не может быть и речи. – Ты вообще умеешь расслабляться? – разводит руками не менее раздраженный оборотень. Ему приходится выдерживать нескончаемый поток сарказма Джейса и без конца одергивать нефилима, возвращая того к концентрации. Честно говоря, без толку. – Изнуряющие тренировки, – пожимает плечами Джейс. – Действительно интенсивные, чтобы спать, как убитый. Непосредственно, сами убийства демонов, – его губы трогает хитрая, чуть мечтательная улыбка, – секс. – Ты безнадежен, – вздыхает Джордан. – Ты говоришь, что твой мир — это... война? Джейс возводит руки к небу, словно благодарит небеса за то, что до Кайла, наконец, дошло то, что он хотел сказать. – Вот такой парадокс, – мрачно улыбается Эрондейл. Он медленно поднимается с земли, отряхивая с джинсов налипшие травинки и шероховатые кусочки высохших листьев, и с наслаждением потягивается, хрустя позвонками. – Прости, что разочаровал, приятель. Джордан слегка откидывается, упираясь руками позади себя, и подставляет лицо ставшим уже такими редкими солнечными лучам. Ветер, шелестящий в ветвях полуголых деревьев во дворе Института Нью-Йорка, игриво ерошит темные волосы парня. – Мне придется полностью переосмыслить наши занятия, – уставшим голосом сообщает он, закрыв глаза. – Ты слишком.. напряжен. – Хочешь сделать мне массаж, красавица? – вскидывает бровь Джейс. Джордан невесело усмехается и бросает на нефилима презрительно-ироничный взгляд из-под опущенных ресниц. – Не слишком ли много тебе чести? – спрашивает он. – Мне и так пришлось прервать свой маленький отпуск ради твоей проблемной задницы. – Но ведь она божественна, правда? – Джейс шутливо шлепает себя по озвученному месту и подмигивает оборотню. – Моя задница стоит всяких жертв. Джордан закатывает глаза и качает головой, бормоча что-то вроде «невыносимый». – Так завтра ты придешь? – Джейс произносит это уже совершенно серьёзно, вспомнив о привитой с детства ответственности. Нельзя забывать о том, ради чего вся эта затея. Вернее, ради кого. Джордан встает на ноги, одергивая темно-зеленый пиджак, и отбрасывает со лба волосы. Ему нравился решительный настрой подопечного, стремящегося достичь своей цели, и где-то глубоко в душе оборотню было даже жаль Эрондейла. Он, как никто, знал, каково это — потерять того, кто стал смыслом жизни. – Конечно, – спокойно отвечает Джордан. – Только чуть раньше, ладно? – Без проблем, – и, когда оборотень уже повернулся, чтобы пройти к выходу, добавляет: – Спасибо, чувак. Правда. Джордан оборачивается через плечо и выдает грустно-понимающую улыбку. – До завтра, чертов псих. Джейс ухмыляется, отводя глаза, и в следующий момент, когда он их вновь поднимает, видит, что спина оборотня уже далеко впереди, а сам он почти исчез в деревьях, покинув территорию нефилимов своей бесшумной волчьей походкой. Он остался один. И именно тогда Эрондейл позволяет себе сбросить так крепко въевшуюся в его лицо маску. Позволяет себе съежиться, выпуская наружу колюще-садняще-режущую боль где-то в области сердца, что разъедает его легкие и отравляет кровь, странным образом смешанную с кипучей лавой Небесного огня. Перестает притворяться перед собой, лгать в глаза, как он это делает каждое утро, стоя перед запотевшим зеркалом в ванной, что всё нормально, что всё можно пережить, перебороть, что всё получится. Не нормально. Не получится. Неделя. Он не видел её уже неделю. На самом же деле он не видел её с тех пор, как вернулся в тот треклятый дом с Чашей в руках. Не успел сказать хотя бы «спасибо», не успел выплеснуть всё то, что мучило, грызло, тисками сжимало грудную клетку по ночам, то, что было так важно и так тяжело одновременно. Господи, да он не может даже мысленно произнести её имя, чтобы не испытывать трусливого желания удавиться, спрятаться от того, что рухнуло и придавило своим весом. От завала всех тех воспоминаний каждого чертова дня, проведенного рядом с Себастьяном, ублюдком, принесшим столько страданий и горя, что мир захлебнулся бы в них. Джейс Эрондейл, ты трус. Такой же трус, как твой отец. И он вновь начинает дрожать. Так, будто стал частью сада Института, превратившись в осину, обреченную одиноко стоять и молчаливо смотреть на все происходящие события, не имея возможности как-то вмешаться и что-то изменить. Маленький идеальный ад. Каждую минуту заслуженный. – Ты здесь замерзнешь. Голос прорывается словно сквозь толщу воды, мутной и грязной, будто испорченной химикатами, и Джейс замирает, спешно натягивая дежурную улыбочку и поворачиваясь к кому бы то ни было. Чёрт возьми, он не такая баба, чтобы ныть при ком-то. Ему предстают знакомые взлохмаченные черные волосы и глаза настолько насыщенного синего цвета, что небо то и дело завистливо поглядывает на них. Бледная, кажущаяся фарфоровой кожа, оттененная вылинявшим черным свитером с привычными дырами на локтях. Алек. Он всегда знает, когда нужен. – Я же теперь Мистер Факел, помнишь? – усмехается Джейс. А самого тянет блевать от того, насколько фальшиво и безжизненно это прозвучало. Маска уже постепенно возвращается на место. С каждым вздохом, каждым дуновением пронизывающего позднеосеннего ветра. Так привычнее. Так спокойнее. Парабатай хмурится, устремляясь внимательным немигающим взглядом в лицо сводного брата, вынуждая того поделиться наболевшим. Весь серьёзный вид с поджатыми, потрескавшимися от частого облизывания на ветру губами говорит, что Лайтвуд не поверит в очередную лажу я-такой-беззаботный-и-веселый. – Хреново? И Джейс, посылая к чертям свою клятву не жаловаться, говорит: – Хреново. Алек кивает, давая понять, что всё понял. Он не настаивает на том, чтобы Эрондейл высказался, не вычитывает за то, что тот последнее время избегает их с Изабель, вкалывая до седьмого пота, как проклятый, в тренировочном зале. Не возмущается его неосторожности, когда Джейс молча, поигрывая желваками, протягивает вывихнутую руку или сломанные пальцы, чтобы начертил иратце, и друг так же молча помогает ему, нанося руну. Если бы он мог таким образом залечить ему сердце, сделал бы, не раздумывая. Алек просто чувствует. Алек просто рядом. Перекладывает на свои плечи часть бремени с плеч Джейса и тянет с ним вместе этот груз. Столько, сколько понадобится. Сколько сам выдержит. А тому легче. Просто будто за горло держать перестали, дали подышать. – Пойдем, – Лайтвуд головой указывает в сторону входа. – Имоджен ещё не пришла. По тому, как решительно поворачивается его спина, ясно, что Алек возражений не потерпит. И Джейс, как привязанный, как послушный щенок, тащится за ним, мысленно благодаря парабатая. Просто так язык не повернется. – Знаешь, тебе придётся написать отчет, – нарушает тишину идущий впереди Лайтвуд. – Для Конклава. Снова Себастьян, битва в Буррене и... Дальше Джейс не слушает. Весь мир его сужается сейчас до одного-единственного имени, что режет уши, лупит хлесткими пощечинами по щекам, стегает по коже раскаленными прутьями и пробуждает почти неконтролируемую ярость, которая вот-вот уничтожит к чертям столь безупречный контроль. Себастьян. Джейс даже не понял, что сжал кулаки, пока не увидел настороженное лицо Алека, замершего у двери. – Прости. – Да ладно. Дверь открывается с легким скрипом, впуская в мрачный коридор Института холодный воздух. На пороге появляется побледневшая Изабель, чьи темные волосы сейчас кажутся ещё чернее от резкого контраста между ними и молочно-белой кожей, лишенной всякого цвета. Глаза расширены в ужасе, словно парабатаи прямо при ней сейчас совершили жестокое убийство кого-то невиновного, а искусанные губы дрожат. – Шевелитесь, идиоты, – хрипло наезжает она, пытаясь взять себя в руки. – У вас есть сорок минут. Мы отправляемся в Аликанте.

***

Её зеленые глаза недоверчиво скользят по лицу Себастьяна, выискивая хоть малейший намек на то, что он шутит. Челюсть напряжена, подбородок упрямо вздернут – попробуй давай меня переубеди. – Я не собираюсь этого делать, – решительно и категорично заявляет Клэри. Братец вздыхает, не обращая внимания на столь раздражающий его протест, и приглаживает взъерошенные волосы. – Будешь, Кларисса. Тебе придётся. – Нет. – Либо брюнетка, либо сидишь дома. Чёрт. Клэри возмущенно сопит, переводя затравленный взгляд на ряд магазинных полок, заставленных всевозможными картонными коробками с краской. Всех цветов. На любой вкус. Для любого кармана. И в этот момент понимает, насколько же сильно она любит свои волосы. Так любит, что приходится пропихнуть слюной набухший комок слез в горле. Обидно. – Господи, да не будь же ты ребенком, – зло фыркает Себастьян, хватая сестру за локоть и подтаскивая к ассортименту товаров. Кажется, он действительно начинает терять терпение. – Это на один чертов вечер. Смоешь потом и всё. – Как ты? Этот вопрос-упрек вырвался настолько неожиданно для Клэри, что она, не успев сообразить, что делает, зажимает ладошкой рот и бросает полный прости-пожалуйста-я-не-хотела взгляд. Неприятный холод внизу живота ощущается лёгким толчком по внутренностям, но то, что читается в прикованных к ней глазах Себастьяна, чувствуется острым ножом, рассекающим её плоть от промежности до макушки. Этот его дикий взгляд говорит: «Я тебя сейчас убью прямо здесь, если ты не заткнешься». И он действительно убьёт. Можно даже не сомневаться. Чёрт, нет, не думай, не думай, как он убил Верлака и потом точно так же перекрашивал волосы, как ты будешь делать это сегодня. У неё трясутся ноги. Так, что, кажется, стоять невозможно. Сердце колотится, падая куда-то в пятки, и Клэри в приступе паники внезапно хочется стать хорошей, послушной девочкой. Она сама подходит к краскам для волос, продолжая упорно игнорировать молчащего старшего брата, и дрожащими руками подносит к лицу тюбики, чтобы лучше рассмотреть оттенки. Ей кажется, что она вот-вот лопнет, как орех, если простоит в этой леденящей кровь тишине, воспламенится, как бумажка, и, натянув на губы легкую улыбку, спрашивает: – Как думаешь, мне подходит этот цвет? И будто не замечает, как хрипло звучит неожиданно высокий голос. Себастьян отвечает долгим, напряженным взглядом, от которого хочется самой сколотить себе гроб и лечь в него. В горле разгорается пожар, по коже бегут мурашки. Привычное упрямство в глазах Клэри говорит: "Нет, ты не увидишь, как я боюсь." А мысли дрожат, звенят колокольчиками: "Чёрт, скажи что-нибудь." Хоть что-то. Пожалуйста. – На три коробки левее. На одну полку ниже. Клэри приходится моргнуть, чтобы осознать, что Себастьян обратился к ней. Она вскидывает тонкие брови и протягивает руку к выбранной им краске. Вернее, оттеночному шампуню, который точно смоется быстро, не оставив и следа. Будто Себастьян заботится о Клэри. Уму не постижимо. – Я возьму его. И тут же, взглянув на продолговатую коробку, с трудом подавляет истеричный смешок. Если честно, не понимая, что в ней такого веселого, но нервы слишком натянуты. – L`Oreal? – против воли, слетает с губ Клэри. Лицо Себастьяна возвращает нормальный цвет, и «ментальные иголки», как она прозвала его агрессию, втянулись обратно под кожу. Клэри почти облегченно вздыхает. – Ведь ты этого достойна, – саркастично замечает он, ведя её к кассе. Фрэй уже поставила коробку на ленту, как вдруг замирает и — очень осторожно, чтобы не выбесить Себастьяна — шепотом спрашивает: – А твоя где? Брат усмехается так едко, что Клэри смущенно отводит глаза, чувствуя себя униженной. Ну и ладно. Пусть сам о себе думает. А потом — после нескольких минут, пока Себастьян широким жестом оплачивает расходы и кладет руку на её плечо, подталкивая к выходу — взрывается. Твою мать, Клэри Фрэй. Ты чокнулась. Крыша улетела, уже не догонишь. Как можно было позволить ему, ЕМУ запугать тебя до дрожи в коленках, как какую-то первоклассницу?! Неужели не знаешь, чем грозит такая неосторожная для тебя реакция? Неужели не знаешь, что это станет очередным поводом для насмешек? Неужто не заметила, что сама же показала место, куда он теперь сможет легко бить? Идиотка. Пусть тебе будет стыдно. Господи, убей своей молнией прямо сейчас, посреди улицы. Чтобы не мучилась. – Ты что-то тихая, – произносит шагающий рядом Себастьян, скашивая на неё глаза. – Не твоё дело, – автоматически рычит Кларисса. Молодец, даже почти устрашающе. – Очень даже моё, – настаивает старший брат. – Не хочу неприятностей и глупостей с твоей стороны, когда выйдем сегодня в люди. – Я не понимаю, к чему весь этот... цирк, – возмущенно заявляет Клэри, останавливаясь посреди улицы. – Если это мирное место, почему нельзя... Конец её фразы пресекается его взглядом, словно Себастьян ножницами отрезал кусочек веревки. Борясь с колючей волной недовольства, девушка сцепляет зубы, но ничего не может поделать с враждебным взглядом. – Ты забыла, что нас ищут? – спрашивает Моргенштерн, подступая к ней. – Забыла, что мы не можем разгуливать по миру, фотографируя достопримечательности, как хреновы туристы? Мы идём туда по делу, Кларисса. Отнесись к этому серьёзно, – и, оценив взглядом и облив неприязнью, шипит: – Терпеть не могу вечно хнычущих плакс. И у неё перехватывает дыхание. Так, будто внезапно повернули вентиль. Что-то глубоко спрятанное в ней, похожее на наполненный теплым воздухом шар, лопается, как мыльный пузырь. Прежний огонь, что ярко и ровно горит в зелёных, как два изумруда, глазах, вспыхивает с такой силой, что, кажется, вот-вот вырвется из оков радужки и сожжет всё вокруг, как карающая молния Зевса. Спина выпрямляется, гордо расправляются плечи, будто где-то внутри проснулся дремавший титан, и Клэри, уверенно выдерживая пробирающий до нервного озноба взгляд Себастьяна, произносит: – Что ты сказал? Голос чужой. Не такой, как у неё, вообще. Клэри Фрэй говорит мягко и вкрадчиво, будто пытается убедить всех на свете. Клэри Фрэй может сорваться на визг в редких случаях или прозвенеть, как потревоженный колокол. Но этот женский голос не может принадлежать ей. В нём сила. Такая, что одного только тона хватило бы, чтобы враги забились в ужасе. Такая, что, будь она материальной, стала бы Экскалибуром или тем камнем, что удерживал его по легенде. Такая, что напоминает Ниагарский водопад — стремительный и безудержный. Такая, в которой звучит весь опыт и гнев предков, заложенный на генетическом уровне. Это голос Клариссы Моргенштерн. Дочери рода Утренних Звезд. И судя по изумленному восторгу, читающемуся в черных глазах старшего брата, он думает так же. Губы трогает полуулыбка, словно он поощряет подобную перемену в ней. А она? А она не думает. Пока не думает. – Я сказал, что ненавижу плакс, – словно желая раскалить этот огонь в сестре, повторяет Себастьян. – Которые хнычут, жалуются, бьются в истерике и ревут в три ручья. – В таком случае тебе повезло, что я не такая, – отвечает Кларисса. Она проходит мимо брата, вскинув подбородок и не глядя под ноги, звонко стуча каблучками по брусчатой мостовой.

***

Честно говоря, он не думал, что умеет удивляться. И уж тем более не мог предугадать, что поверить в это его заставит Кларисса. Она даже больше Моргенштерн, чем можно себе представить. Эта мысль вновь вынуждает Себастьяна улыбнуться, будто то, как в сестренке проявилась кровь Валентина, – целиком и полностью его заслуга. Хотя, отчасти, так и есть. Разве мало он сделал, чтобы довести её до белого каления? Разве не он любовно давил на болевые точки — морально и физически? Разве не он каждый день с утра до вечера играл со струнами её нервов? Оскорблял? Уничтожал взглядом? О, он знает, как на Клариссу действует его взгляд. То, как она мечется между инстинктом самосохранения, подсказывающим, что лучше свалить подобру-поздорову, и фамильным упрямством, крепко удерживающим её ноги на месте. То, как она дрожит и ломается под напором, будто хлипкий мостик под ногами толстяка. Ломается и, вопреки ожиданиям, выдерживает в самый последний момент. Но сегодня было нечто. Себастьян не совсем понимает, какое ему дело до того, что в Клариссе столько много от его смертных родственников. Но это приводит его в экстаз. То, что она такая же, как он. Такая же темная, несмотря на все жалкие попытки оттолкнуть свою сущность. Ну почему люди такие глупые, что идут против своей природы? Разве гепард ест траву, борясь за права антилоп? Разве коршун влюбляется в голубя вместо того, чтобы на него напасть? Кретины. «В таком случае тебе повезло, что я не такая.» О да, дорогая. Ты даже не представляешь, насколько. – Что ты такой счастливый? – настороженно спрашивает Кларисса. Себастьян отрывает взгляд от стакана с виски, даже не пытаясь скрыть хорошее настроение. К чертям прятки. К чертям маски. Он сегодня празднует. – Ты так говоришь, будто я всегда уныл, как серое утро Лондона. Кларисса смотрит на него выжидающе, словно пытается поймать на лжи, и, сердито покачав головой, как делают люди, когда им что-то чудится, вновь возвращается к инструкции, над которой медитирует уже добрых полчаса. Нервничает. Себастьян вновь с удовольствием мысленно произносит это слово. Почему-то с раннего детства это была его излюбленная эмоция после страха. Нравилось смотреть, как поджимаются губы человека, как напрягается челюсть и ускоряется сердцебиение, слегка расширяется зрачок, будто кто-то растягивает ткань. Но Кларисса открыла ему прелесть ярости. Сам юноша раньше считал это чувство несколько раздражающим, если, конечно, не испытывал его сам. Но она... То, как вздымается и опускается грудь в такт тяжелому дыханию, как сияют, сверкают горящие глаза, как бьется пульс в синей жилке, как раздуваются точеные ноздри... Это было почти так же красиво, как секс. Интересно, каково это — касаться Клариссы? Что было бы, если бы он обошел её прямо сейчас, такую задумчиво-внимательную, чуть нахмурившую брови и прикусившую нижнюю губу, и провел рукой по открытой подобранными рыжими волосами шейке сзади? Скользнул чуть выше, к волосам, вызывая у неё мурашки, зарылся рукой в густые локоны, чуть растягивая туго стянутый пучок, игриво поглаживая подушечками пальцев нежную и теплую кожу головы? А затем провел другой ладонью по, как нарочно, обнаженному левому плечу, соблазнительно выступающей ключице, двинулся вверх по горлу, очертил пальцами линию челюсти, не спеша приблизился пальцами к маленькому ушку и слегка прикусил мочку, одновременно пройдясь кончиком языка по месту под ней? Он бы насладился тем, как затруднилось её дыхание и как бы оно сбилось окончательно, когда губами проделал влажную дорожку к губам Клариссы, таким охренительно мягким и податливым, когда она не сопротивляется, таким искусительно пухлым после особо тягучего поцелуя, и... Твою мать. Кажется, она что-то спросила. Чёрт, что? Чего ты хочешь от меня, женщина? – На влажные, правильно? – вновь спрашивает Кларисса, не уверенная, что он понял её с первого раза. – Да, на очень влажные, – стараясь выглядеть спокойно, отвечает Себастьян, проводя пальцем по краю стакана. И тут же спешно делает глоток алкоголя, понимая, что он только что ляпнул. Молодец, кретин. Завелся от одних фантазий, как прыщавый подросток. – С тобой всё в порядке? – хмурится она, откладывая в сторону листок с инструкцией. Нет. Я просто снова тебя хочу. Хотя, как по мне, так это нормально. – Лучше не бывает. Судя по скептичному взгляду — не поверила. – Я в душ, – зачем-то сообщает Клэри, подхватывая коробку. Взгляд вновь рассеянный, и Себастьян, понимая, что она ищет лежащий перед её носом на столе тюбик, специально не показывает на него и, когда сестренка опускается под стул, чтобы поискать на полу пропажу, незаметно хватает краску. Блять, зачем? Что ты будешь с ней делать? У тебя есть своя. И тут же демон довольно урчит: «Надо». – Ты не видел? – Кларисса закусывает губу и стучит по столешнице. – Я не оставляла здесь... – Нет, – взгляд невозмутимый, лицо спокойное, расслабленное. Верь мне. – Всё, что лежит сейчас, то и было. – Краска... – моргает, мотает головой, будто сбрасывает оцепенение. – Ладно. Неважно. Наверное, где-то в другом месте. Конечно, моя пламенная. В другом месте. У меня в кармане. Хочешь достать? Сестренка выходит из кухни, направляясь в ванную, и Себастьяну стоит немыслимых усилий оставаться на своём месте. Он не хочет, чтобы она сопротивлялась. Не хочет, чтобы кричала, дралась и пыталась ошпарить его кипятком. Ему до судорог нужно слышать её стоны и просьбы-мольбы продолжить. Нужно это банальное и важное я-хочу-тебя. Поэтому, терпи, терпило. Прикуй себя к этому чертову стулу, если потребуется, запрись в кандалы рядом с оборотнем, который первый раз трансформируется, можешь даже вдоволь повыть вместе с ним, все равно никто не услышит за его воплями. Но за ней не иди. И это, несмотря на четкий план и холодный рассудок, которым Себастьян всегда гордился, до офигения сложно. Интересно, сколько минут ей нужно, чтобы принять душ и обернуться полотенцем? …. а кожа такая горячая и мягкая, капли уже отдавшей тепло воды стекают, очерчивая каждый изгиб, плавно скользят по ключице, груди... ЗАТКНИСЬ! Себастьяну тяжело. Себастьяну хочется кричать и рвать на себе кожу. Хочется выскрести это желание, разодрав грудную клетку, и выплеснуть его вместе с кровью, хочется выхаркать вместе с легкими, как туберкулезник на последней стадии. Долго она ещё там? Нет, парень. Ты так с ума сойдешь. Нужен душ. Желательно — ледяной.

***

Клэри стоит перед зеркалом, сжимая в руках тюбик с краской. Вроде бы, всё понятно. Выдавить в ёмкость, нанести на влажные волосы по всей длине, не забыв уделить внимание корням. Проще простого. Пф. А вдруг не получится? А вдруг краски не хватит? Да ещё второй тюбик куда-то делся... Она никогда в жизни не пользовалась ничем подобным. И мама тоже. И подруг у неё не было, чтобы спросить или увидеть весь процесс воочию. Иззи? Иззи незачем какая-то краска, чтобы выглядеть сногсшибательно. Её роскошная черная грива и так магнитом притягивает взгляды. Клэри бросает беглый взгляд на своё отражение и не удерживается от печального вздоха, раздумывая над своей дилеммой. Но уже в следующий миг с любопытством рассматривает себя, поворачивая голову то вправо, то влево, и не может понять, что не так. Те же глаза, те же рыжие волосы, проглядывающие из-под тюрбана, сооруженного из махрового полотенца, те же тонкие губы и чуть вздернутый нос. Та же Клэри. И всё же.. Не та. Дело ли в той взрослости во взгляде, что вытеснила подростковую дурость? Или твердых линиях, появившихся в уголках губ, которых никогда раньше не было? Или похудевшем лице, на котором так отчетливо теперь виднеются скулы? Она выглядит как... как мама. Точнейшая её копия. Будто Джослин клонировали и уменьшили. – Любуешься? Клэри отскакивает от раковины, как ненормальная, тут же налетая спиной на обнаженную грудь старшего брата. Щеки смущенно вспыхивают, но спасает то, что на ней мягкий халат, туго стянутый поясом на талии. И как она не заметила стоящего позади Себастьяна? Чёрт возьми, он её добьет. Сердце же выпрыгнет, ну! – Может, ты прекратишь подкрадываться? – возмущенно шипит она, делая шаг в сторону и чувствуя легкую панику, когда спина упирается в душевую кабину. – Меня же ин... Ой. Клэри только сейчас замечает, что он изменился. Вместо белоснежных, как жидкая платина, волос, к которым волей-неволей успела привыкнуть, видит золотисто-каштановые, ещё влажные после душа. В сочетании с черными глазами, выглядящими теперь несколько светлее из-за смягченного контраста, это смотрелось бы потрясающе, если бы не его бледная, как мрамор, кожа. Клэри, серьёзно? Ты оцениваешь внешний вид Себастьяна? А память, словно издеваясь, относит её на пару месяцев назад, в Аликанте, где стоящий на ступеньках и загораживающий ей проход лже-Верлак говорит: – Так вот ты какая, Клэри Фрэй! А уж когда Себастьян, мазнувший по ней понимающе-скучающим взглядом, подходит ближе и вновь забивает нос этим густым, чуть дразнящим, чисто мужским запахом, от которого начинает кружиться голова и... Возьми себя в руки, идиотка. Полуразрушенное поместье, свист гуляющего среди руин ветра... Это же не Джейс! И это действует лучше любой отрезвляющей пощечины. Клэри хватает воротник халата, стягивая его как можно плотнее, будто боится, что Себастьян набросится на неё, и произносит: – Я не смогу перекрасить волосы. И тут же этот удивленный взгляд и иронично вскинутые брови. – Вообще-то я предложил тебе помощь. Только что. Когда ты замечталась. – Ничего я не мечтала! Голос сердитый, а щеки пунцовые. Тело — предатель. – Так, может, ты сядешь? – вздыхает Себастьян, лениво указывая на лежащий на раковине тюбик с краской. – Тащи стул. – Ты будешь красить мне волосы? Серьезно? Себастьян закатывает глаза, зарываясь пальцами в потемневшую шевелюру, и Клэри шустро летит в свою комнату, хватает нужный предмет мебели и так же быстро, пока строптивец не передумал, а к ней не вернулся рассудок, заскакивает в ванную. Запыхавшаяся, розовощекая, со съехавшим набок тюрбаном, который ловкие руки тут же стаскивают. И Клэри крепко зажмуривается, уговаривая себя, что Себастьян Моргенштерн не касается сейчас её волос. Не его руки расчесывают непослушные рыжие кудри, которые, несомненно, уже закрутились в спирали, не... Он делает это неожиданно мягко. Аккуратно берёт прядь, проводит по ней расческой, отпускает и принимается за другую, потом за третью, и Клэри, которая так и сидит, с крепко закрытыми глазами, будто боясь, что брат сейчас схватит её за волосы и шарахнет со всей силы головой о раковину, потихоньку расслабляется. Опускает напряженные плечи, прекращает хмурить тонкие брови, а затем даже несмело приоткрывает один глаз, решив подсмотреть. Убеждая саму себя, что этот контроль для надежности и спокойствия, конечно же. Нет, ей вовсе не интересно, какое у него выражение лица в этот момент. Нет, что вы, совсем не важно, что он так... безмятежен? А чего она ждала? Что он будет стоять с хищной улыбкой и разражаться типичным злодейским смехом? Что будет плотоядный оскал или яростная гримаса? А ничего она не ждала. И все никак не может поверить в происходящее. И в то, что она с легкостью позволяет этому случиться. Клэри Фрэй, аплодисменты, все психиатры мира уже выехали за тобой. – За кого мы себя выдаем? – спрашивает она, надеясь, что концентрация на работе поможет отвлечься. – Сегодня, я имею ввиду. – Пропуска на столе в кухне, – отвечает Моргенштерн. И, поймав взгляд сестры в зеркале, добавляет: – Нет, я не убил эту пару. Просто стащил приглашения. Вздох. Будто камень с души свалился. А взгляд вновь впивается в отражение братца, орудующего расческой с умением парикмахера. – У тебя сейчас такой вид, будто я провожу какой-то ритуал, – усмехается Себастьян. – Режу черного петуха или завожу ритуальные песни народов Африки. Что-то в этом роде. – Просто, знаешь, это так стыдно, когда твой брат знает о краске для волос больше, чем ты, – пожимает плечами Клэри, наблюдая за тем, как Моргенштерн разрывает упаковку. – Знаешь, это так стыдно, когда ты знаешь о краске для волос больше, чем сестра, – парирует Себастьян, жестом показывая, чтобы она слегка откинула голову. Клэри сдерживает хихиканье, мысленно одергивая себя и напоминая, что позади стоит враг. Он полудемон. Он не чувствует. Кровь Лилит выжгла в нем все человеческое. Он притворяется. Его зовут Джонатан Кристофер Моргенштерн. Он убил Себастьяна Верлака, чтобы выставить себя за него и подобраться ближе к тебе, убил Аматис Греймарк и Макса Лайтвуда. Он едва не превратил твой мир в угли и создал Темных Сумеречных охотников, которых перебили. Он играет на инструментах войны и способен только на жестокость. А пальцы в целлофановых перчатках мягко втирают пахнущую сладковатой химией краску в волосы, распределяя её так, чтобы не было пятен. Он привязал к себе Джейса, лишив его личности, и едва не изнасиловал тебя. Ты его ненавидишь. Каждое его прикосновение вызывает вкус желчи. – Кажется, я испачкал тебе лоб, – веселым голосом сообщает Себастьян. – Не волнуйся, эти пятна легко свести обычной теплой водой. Иметь Себастьяна Моргенштерна в братьях — это как хотеть щенка и получить Цербера. – Ты чего? Валентин Моргенштерн, ты сломал мою жизнь. Ты сломал жизнь своему сыну, как и своей жене. Надеюсь, ты горишь в аду. Клэри отрывается от самобичевания и переводит взгляд на отражающееся в зеркале почти обеспокоенное лицо старшего брата. Грудь сдавило с такой силой, что каждый вдох-выдох причиняет боль. Так, будто её обмотали тяжелой цепью, и теперь тянут за её конец, срывая кожу и дробя кости в пыль. Легкие почти не получают кислорода, а глаза жжет так, будто невидимый садист засыпал их солью. – Ничего, – вымученная улыбка. – Просто переживаю, чтобы цвет взялся.