Team Morgenstern

Клэри чувствует себя голой. Голой и невообразимо грязной. Настолько измусоленной в похабстве, что тянет блевать. Хочется сжечь всю одежду, что сейчас на ней надета, лечь в горячую ванну и тереть кожу до красноты, пока не ощутит себя достаточно чистой. Или просто сигануть в костер, чтобы его жаркие языки слизали всю скверну. Потому что все пялятся. На её ноги в черных колготках, подчеркнутые дизайнерскими туфлями на чертовски неудобной шпильке, на грудь, соблазнительно просматривающуюся в глубоком вырезе темно-зеленого платья и не менее глубоком вырезе облегающего плаща. На её губы с отвратительным слоем красной помады. Это какой-то фарс. Клэри чувствует себя дешевой шлюхой. Или какой-то разнаряженной порнозвездой. И даже с маниакальным приступом паники ждет, когда же выскочит оператор со съемочной группой и прикажет ей раздеваться. Мерзость какая. Фу. Даже передергивает. А эти херовы немцы орут. Не нужно даже знать их язык, чтобы понять содержание этих речей. Не нужно быть полиглотом, чтобы знать, что эти пошлые мужчины всех возрастов пытаются её склеить. Наверное, они бы и подошли к ней, если бы не кое-кто охренительно стильный и вызывающе-опасный, идущий рядом. Себастьян. Эта сволочь в дорогущем черном пальто, кстати сказать, совершенно спокойна. Являет собой образец почти нахальной уверенности в себе и светской отрешенности, будто он здесь царь и бог, а все остальные — мусор, недостойный внимания. Будто все должны падать ему в ноги только потому, что его святейшество снизошло до их города и с этой своей ленивой грацией идет по одной из извилистых улиц многолюдного квартала Нидердорф. И Клэри кипит. Весь воздух вокруг неё наэлектризован настолько, что, кажется, можно пощупать рукой. Он жжет кожу, забивает скрипучей пылью легкие и отравляет кровь, насыщая её углекислым газом. Он пылает от возмущения и неодобрения, что чувствуется в сердитом сопении Фрэй и свирепо-затравленном взгляде. Ну неужели обязательно так смотреть?! – Просто расслабься, – советует Себастьян, улыбаясь одним уголком рта. – Здесь нет ничего такого. – Просто заткнись, – рычит она, запахивая полы плаща в надежде прикрыться. Взгляд при этом тяжелеет и прибивает обернувшегося ей в след американца, крикнувшего по-английски: «Эй, детка, бросай его, иди ко мне!» – И я с тобой не разговариваю. Себастьян хмыкает и наигранно стирает несуществующую слезу, скатывающуюся по его щеке. Грудь при этом сотрясается от почти беззвучного смеха. – Признай, что ты выглядишь идеально, – говорит он, поворачивая к сестренке лицо. – Хотя, как по мне, так немного косметики тебе бы не повредило. В ответ получает рычание и взгляд исподлобья. – Да ладно, – отмахивается Себастьян. – Каждый мужчина обращает на тебя внимание. – Как будто это должно меня радовать, – бормочет Клэри. В этот момент мимо проходит стайка девушек в вульгарных нарядах, явно направляющихся в какой-то из клубов, и все они бросают заинтересованно-игривые взгляды в сторону Моргенштерна. Дебильные смешки и широкие улыбки, напоминающие оскалы коммивояжеров, пытающихся впарить очередной товар, остаются без внимания. Клэри, заметив это, ухмыляется с каким-то мрачным торжеством. – На тебя, между прочим, тоже глазеют. Себастьян и ухом не повел. Они сворачивают в переулок, стены зданий в котором исписаны граффити, и выходят на Нидердорфштрассе, открывающую вид на башни собора Гроссмюнстер. Клэри с любопытством художника осматривает архитектуру и вновь поражается красоте европейских городов, умудряющихся сочетать атмосферный дух старины и фешенебельный лоск современности. Ей нравятся эти цветные строения, пестрящие яркими красками или, напротив, умиротворяющие пастельными колерами, нравятся ряды магазинчиков, все ещё открытые, несмотря на поздний час. Нравится, что вокруг бурлит жизнь, все суетятся, смеются, ищут приключения и просто отдыхают. И да. Всё это пропадает, когда очередной придурок на ломаном английском кричит Клэри: «Классные ножки, крошка!» – Знаешь, – взрывается она, не выдержав. – У меня такое ощущение, что сейчас какой-то брачный сезон. – Кларисса ловит насмешливый взгляд Себастьяна и тычет пальцем в прохожих, словно пытаясь доказать свою правоту. – Ты только посмотри на них! Прямо слюни текут! Старший брат смеется, явно забавляясь её реакцией, и по-прежнему упорно игнорирует летящие в его сторону комплименты. На всех языках. – Тебе правда плевать? – удивляется Клэри. – Просто... Ну, ты так себя ведешь, будто... Себастьян вздыхает и запрокидывает голову, жмурясь, как кот. Уголки губ ползут вверх в ироничной улыбке, и сестренка мгновенно затыкается, ожидая очередную колкость. – Всё очень просто, моя девочка, – произносит он, глядя на неё из-под прикрытых ресниц. – Кто-то из особей мужского пола предпочитает прыгать на задних лапках и жалобно скулить, надеясь своим отчаявшимся видом подцепить женщину. Кто-то бегает за каждой юбкой с мыслью «Авось и мне что-то обломится» и позволяет слабому полу делать выбор. И есть я, который не подходит ни под одну из этих категорий. – И? – настаивает на пояснении Клэри, чувствуя, как щеки заливаются краской. Почему-то она уверена, что братец сейчас всё опошлит. Себастьян сардонически ухмыляется, чуть приподняв брови, и приглаживает волосы, будто пытаясь сделать паузу эффектней и придать своим словам больше значительности. В темных глазах сверкает отблеск фонарей и типичный для него сарказм. – Всегда решаю я, – твердо заявляет он. Так, будто это сама очевидность, некая непреложная истина, чертова заповедь. – Я выбираю, кого трахать, где и как. И сучки могут сколько угодно истекать соками, моё мнение от этого не изменится. Подсознательно Клэри была готова к такому ответу. Чего ещё ожидать от самовлюбленного эгоцентриста, чье чувство собственной важности зашкаливает до такой степени, что всем окружающим не по себе? И всё-таки это не мешает ей смутиться и вспыхнуть до корней волос, старательно отвести взгляд и задержать его на туфлях. Не мешает мысленно отругать это испорченное, грязное, порочное до самых костей животное, которое имеет неудовольствие называть братом, и... Чёрт возьми, что это ещё такое? Ощутить, как тело покрывается мурашками, и то, как внизу живота начинает жарко тянуть. Ангел Разиэль. Боже. Святые небеса. Нет, нет, нетнетнет. Ей не могло это понравиться. Это... низко. Это унизительно. Это для подстилок, но не для неё, не для Клэри Фрэй, которая дружит с головой и всегда сохраняет достоинство! Это так же противно, как сальные взгляды голодных до секса мужчин, попадающихся по дороге. Это имеет привкус желчи во рту, как и все, связанное с ним. – Ты, – начинает она, чувствуя, что начинает задыхаться. Делает резкий шаг в бок, будто надеясь увеличить расстояние между ней и братом, и угрожающе тычет в Себастьяна пальцем. – Ты... отвратительное, наглое, самоуверенное... Моргенштерн поглядывает на неё с прохладной улыбкой, с удовольствием наблюдая за тем, как розовощекая Кларисса тщетно пытается подобрать слова. За её неуклюжими попытками скрыть смятение и глупую агрессию. Интересно, как она, по её мнению, сейчас выглядит? – Да с тобой рядом стоять противно! – возмущается она и топает ногой в приступе бессильного гнева. – И вообще... Это какой-то кошмар. Я... Она сокрушенно качает головой, и Себастьян смотрит на Клэри, склонив голову набок и вскинув брови. Смотрит так, как взрослый волк на рычащего щенка, пытающегося тяпнуть за хвост старшего. И смеётся. – Если ты закончила концерт по заявкам, – говорит он, – то мы пришли. Надеюсь, ты не забыла свой пропуск, дорогая. – Я тебе не дорогая, – тут же огрызается Клэри и ныряет в правый карман своего плаща. Шорох гладкой ткани растягивается на пару-тройку движений секундной стрелки, и вот уже на узкой ладони появляется темно-красная карточка с выведенным сусальным золотом именем «Агата Палвин». Фрэй мгновение смотрит на пропуск и с подозрением спрашивает: – А это точно сработает? – У меня срабатывало, – отвечает Себастьян и тянет на себя дверь. Грохот музыки, доносящийся из зала, поглощает все звуки на улице и уносит на полторы недели назад в «Костяной канделябр». Почему-то Клэри становится стыдно. Уже внутри у двери их останавливает грузный охранник с неестественно-синими глазами и здоровенными ручищами. Мужчина выглядит недружелюбным, но, получив карточки от Моргенштернов и с минуту изучив их, кивает и отходит в сторону. Кларисса дожидается, пока они с братом отойдут подальше от здоровяка и, потянув Себастьяна за рукав, привлекая внимание к себе, говорит: – Это же необычные пропуска, так? Он наклоняется к её уху и отвечает: – Пропуска «хранят» сведения о своих хозяевах, – музыка ревет все сильнее, и брату приходится повторить свои слова и заговорить громче. – Как видеозапись. Размытая, правда, поэтому лица особенно не рассмотришь. Но зато можно рассмотреть все остальное — фигура, рост, цвет волос. – Как флеш-накопитель? – переспрашивает Клэри. Себастьян хмурится и пожимает плечами. Он смотрит в конец комнаты, стены которой покрыты огромными зеркалами и, по-прежнему не отрывая взгляд от чего-то, видного только ему, произносит: – Давай-ка плащ, Клэри. Пойду повешу. Она хочет сказать, что больше на этот трюк не поведется и сама способна повесить свой плащ, но в этот момент кто-то больно врезается в неё со спины и едва не сбивает с ног. Фрэй возмущенно вскрикивает и слышит какие-то слова извинения, которые, судя по виду братца, совершенно не устраивают Себастьяна. – Извинись, – рычит он, схватив за шкирку неуклюжего парня с короткими светлыми волосами. – Так, чтобы я слышал. Злость, исходящая от Моргенштерна, прибивает к полу подобно гигантскому молотку, вколачивающему гвоздь в деревяшку, и перепуганная Клэри, чующая приближение беды или особо кровопролитной драки, вцепляется в руку Себастьяна со словами: – Вот, возьми мой плащ. Я возьму нам выпить. Старший упрямо сверлит глазами «добычу» и не двигается с места, поигрывая желваками. Зубы стиснуты до такой степени, что, кажется, можно услышать скрип. – Отпусти его, – мягко просит Клэри. Какой бы сильной не была её ненависть к Себастьяну, но даже она не рискует в такие моменты доводить его до белого каления. – Слышишь? Он извинился, всё в порядке, правда. Время будто бы замедляет свой ход, и пара секунд, в течение которых парнишка повторяет слова извинения, а брат разжимает пальцы, тянется практически бесконечно. Холодная капелька, скользящая по лбу Клариссы и вниз, с головой выдает её страх. – Тебе сегодня повезло, – фыркает Себастьян, глядя на парня. – Очень повезло. Он поворачивается к Клариссе, забирает её плащ и уверенно шагает в другой конец зала, наполненного извивающимися телами и ритмичной музыкой. Фрэй долго смотрит ему вслед, борясь с искушением броситься за братом и узнать, наконец, всю правду, и вполуха слушает бормотание пребывающего в шоке парня, ни черта не разбирая его слов. Она вежливо улыбается ему, почему-то нашедшему в её лице благодарного слушателя, а сама выискивает в толпе каштановые волосы и вдруг понимает, что не знает, что делать. Поддаться этому мракобесию и танцевать? Забыться на этот вечер так же, как было в Праге? Хорошо ещё, что здесь нет никаких наркотиков. Вот бы здесь был Джейс. Мысль о нем выстреливает в мозгу так неожиданно и отдается щемящей болью в груди. Она ползет колючим комком к желудку и будто бы раскатывает все внутренности Фрэй, с оглушающе-громким треском ломает кости, и их острые части вонзаются в легкие, не давая вдохнуть. Она давит, режет, кромсает, и Клэри хочется выть, потому что она чувствует себя предательницей. Потому что едва не прикончила и бросила. Потому что до сих пор не знает, что с ним, и нигде не сможет узнать. Потому что где-то в самое сердце прополз отвратительный червь вины и теперь жрет её, впивается зубами, вытягивает весь сок, и нет никакой надежды от этого паразита избавиться. И Клэри понимает, что заслужила это. Заслужила мучиться и терпеть эту боль, потому что она, на самом-то деле, ничем не лучше Себастьяна. Она такой же вредитель. Такое же вечно все портящее недоразумение. Гребаный человек-косяк. Идеальный представитель команды Зла. Вот ведь ирония, правда? Клэри хочет уйти отсюда и уже бы развернулась на каблуках и вышла, если бы не плащ, оставшийся у брата. Она пробирается через толпу к противоположной стене, надеясь отыскать его и попросить верхнюю одежду, как вдруг где-то у барной стойки слышит чистый английский. – … пока что шестеро. Ангельская кровь, как видишь, не спасает их от... Что? Неожиданно меняется музыка и громкие басы сотрясают помещение, так что застывшая Клэри теряет нить разговора и не может найти глазами собеседников. Сердце колотится, как у напуганного зайца, и кровь стучит в висках, но она все равно заставляет себя сосредоточиться и прислушаться. Это важно, тряпка, соберись. Взгляд мечется по лицам, и Фрэй делает глубокий вдох, стараясь справиться с кашей в голове и приступом паники, змеей ползущим между ребер и оставляющим за собой дорожку из холодной слизи. Мурашки расползаются по коже, как острые шипы. А потом она их находит. Двое мужчин, лиц не видно — идут спиной к ней. Один высокий и широкоплечий, как шкаф, другой пониже, но плотнее. Оба одеты в типичную форму охотников, разве что нет поясов с оружием. Бредут к выходу, и ноги сами несут Клэри за нефилимами, позволяя ушам урвать кусок их разговора. – Вполне вероятно, Конклав призовет всех в Аликанте, – говорит тот, что повыше. – После этих жертв. – Ну, прошло-то хоть всё удачно? – гнусавым голосом спрашивает второй. – Слышал, армию того выродка разнесли в пух и прах. Есть ли смысл рисковать, если с ними разделались, как с детьми? – Тише, Кастор, – шикает первый. – Это не то место, где стоит чесать языками. Холод съедает Клэри так же быстро, как окно, покрывающееся морозными узорами. Она замирает лишь на секунду, чтобы бросить взгляд в противоположную сторону танцзала, и прикусывает губу, сетуя, что Себастьяна нет рядом. Почему единственный раз, когда этот мудак действительно ей понадобился, его где-то носят черти? У неё есть возможность остаться здесь, посреди всего это сумасшествия, и дождаться брата. Возможность быть хорошей девочкой, которая не заставит его нервничать и просто расскажет все, что услышала. Только её уже так тошнит от подчинения. Тошнит от невозможности сделать что-то полезное. Тошнит от беспомощности, от того, во что превращается её жизнь. Клэри думает о том, как на её месте поступил бы и Джейс, не привыкший прятаться за чьими-то спинами, и, боясь упустить странную парочку, вылетает из клуба. Я разгадаю эту тайну.

***

Очертания портала, открываемого Магнусом, тянут за собой воспоминания о прошлой отправке в Идрис, и Джейс против воли настороженно поглядывает по сторонам, ожидая появления Отреченных. Глупо, конечно, ведь теперь некому их посылать, только укол недоброго предчувствия никак не дает ему успокоиться. Что-то не так. Что-то просто охренительно не так, и оно очень и очень близко. Вот просто протяни руку и возьми. – Ты опять грузишься, – констатирует подошедший Алек. Его глаза чуть прищуриваются, словно он надеется стереть защитный слой магии с лица парабатая и прочесть его мысли. – Уже час. Джейс делает глубокий вдох и смотрит на мельтешащую Имоджен, снующую между остальным обитателями Института, и от него не укрывается то, с каким раздражением Мариза сверлит спину его бабки. Он хорошо знает этот взгляд, поскольку не раз испытывал на себе его силу. Ощущения такие, будто находишься под облучением сканера. Эрондейл выразительно фыркает. – Не нравится мне все это, – мрачно произносит он, складывая на груди руки. – Обычно Конклав не реагирует так. Ему не нужно уточнять, что именно он имеет ввиду под словом «так», поскольку Алек привык понимать с полуслова. Алек не дурак и сам знает, что нефилимы всего лишь расходный материал. Но, черт подери, приказ есть приказ. Мимо проходит Имоджен, громко вычитывающая Изабель за слишком долгую болтовню с Саймоном. Она кричит что-то о том, что Лайтвуд всех задерживает, и им всем давно пора пошевеливаться, кричит, что у неё одни парни на уме и нефилиму не полагается быть настолько беспечным, только Джейс прекрасно осознает, что прячется за этой «заботой». Ненависть к несчастному Льюису. К поганой нежити. Дружку дочери Валентина. Боже, как же это всё забодало. Изабель в ответ орет, что сама в состоянии о себе подумать, и что ей, Имоджен, следует подать всем пример и шагнуть в портал первой, и Джейс врубается, что в подтексте слов сводной сестры значится нечто вроде «свали-ка ты побыстрее». Мариза в сотый раз призывает всех к порядку, хотя, судя по поджатым губам и грозно изломанным бровям, присутствие Инквизитора едва ли ей нравится больше, чем дочери. С каких пор он стал так вникать в психологию? В этот момент Джейс чувствует, как Алек щелкает его по носу, и вздрагивает. – Ты вообще слышал, что я сказал? – спрашивает Лайтвуд. Эрондейл напускает на себя оскорбленный вид и говорит: – Конечно, я всегда слышу твой голос, брат мой. – Парабатай бросает на него скептичный взгляд, и Джейс сникает. – Нет, прости. Я задумался. – Я говорил, что подслушал разговор матери с твоей... – он вновь мнется, не зная, как ему называть Имоджен, – э-э, с Инквизитором. Имоджен сказала, вполне вероятно, что нефилимов похищают ради воссоздания армии. Джейс вертит в руках поднятую с земли веточку и думает, что устал от всего этого дерьма, но все же переспрашивает: – Воссоздания армии? Алек отводит взгляд и задумчиво смотрит на Магнуса, тоже получающего втык от вездесущей бабки Джейса. Он терпеть не может говорить то, что причиняет боль друзьям, но долг превыше эмоций. – Себастьян, Джейс. Я говорю о Себастьяне и этой его Чаше. Тишина. Хруст. Лайтвуд даже не поворачивается к парабатаю, кожей ощущая тот фееричный взрыв, что неизменно происходит внутри Джейса, стоит кому-то заговорить о Моргенштерне. Ему вполне хватает сердитого сопения и состояния натянутости, от которого у самого Алека волосы встают дыбом. – И они, естественно, будут примешивать сюда Клэри, – ядовито замечает Джейс. Он со свистом втягивает воздух сквозь плотно сжатые зубы и со всей дури пинает ногой забор, заставляя птиц испуганно вскрикнуть и слететь с растущего рядом дерева. – Я этого не говорил, – начинает Алек. – Пока что ищут только связь между похищениями и... – Это уже и так ясно, – с неожиданной злобой шипит Эрондейл. – Конклав любит наказывать невиновных. Ты это знаешь, я это знаю. Даже Льюис это знает. На мгновение ему кажется, что Небесный огонь разъедает его кожу, и весь он сейчас растечется огромной горячей лужей, сжигая на своем пути все, до чего только сможет дотянуться. Как лава. Вот бы так испепелить Себастьяна. Тут раздается громкий голос Имоджен, подзывающей всех к порталу, и Джейс нехотя топает к бабке, стараясь концентрироваться на дыхании, как учил его Джордан. И сразу же его озаряет, что он не успел сказать оборотню, что уезжает в Аликанте, и на ходу кричит: – Саймон, постарайся не забыть напомнить Кайлу, что меня не будет, ладно? – А волшебное слово? – издевается оскорбленный обращением Имоджен вампир. – Убью, если забудешь! – рычит Джейс. – Так бы сразу и сказал. Эрондейл смотрит на то, как Алек торопливо обнимает Магнуса на прощанье, как улыбается Льюису Изабель и машет ему рукой, и чувствует, что сердце сжимает тисками чья-то холодная рука. Чувствует, что Вселенная явно решила вдоволь его помучить, а сам он похож на потерянного посреди ярмарки малыша, который понятия не имеет, где ему искать своих родителей. Честно говоря, ему хочется также завопить во всю мощь легких, как бедному потеряшке. Завопить, чтобы Клэри услышала. Чтобы весь этот ад кончился. Чтобы все стало так, как было. До Лилит. До всей этой чертовщины с восставшими мертвецами и потерей воли. И да, чтобы Себастьян был трупом. Самым дохлым трупом из всех, что можно себе представить. Джейс терпеливо дожидается своей очереди, пропуская вперед Маризу и Изабель, подмигивает ободряюще улыбающемуся Алеку, чьи губы таки распухли от поцелуя (Магнус явно не мог ограничиться объятьями), и готовится переместиться в Идрис, как вдруг замечает, что Имоджен ловит что-то, появившееся из воздуха, – проблеск света, превращающийся в бумажку. Когда брови родственницы хмурятся, Джейс ощущает, как земля уходит из-под ног. Плохие новости. Плохие, плохие новости. Они не могут быть хорошими. Джейс уже отвык от них. – Что там? – нетерпеливо спрашивает он. – Что? Имоджен поднимает на него округлившиеся глаза и шепчет: – Двенадцать нефилимов за одну ночь.

***

– Всё-таки ты жив, – произносит Мелиорн, отпивая из кубка. – Кто бы сомневался. Себастьян кривит рот в усмешке и бросает на рыцаря насмешливо-презрительный взгляд. В обсидианово-черных глазах плещется лукавый огонек, что, впрочем ни на йоту не добавляет им теплоты. – Как видишь, – отвечает он, вытягивая перед собой руки. – Нефилимы никогда не учитывают степень моей живучести. Наивные идиоты. – Твоё бахвальство когда-нибудь тебя и сгубит, – с пренебрежением отзывается рыцарь фейри, пристально вглядываясь в Моргенштерна. – Это забота? – Дружеский совет. Они сидят в одной из комнат, отведенных для персонала, и Себастьян лениво осматривает составленные друг на друга коробки и металлические стеллажи со свисающими с них проводами, похожими на лианы. Из трех флуоресцентных ламп горит только одна, и её тусклый голубоватый свет придает серому помещению некой мрачности. На столе слева от Моргенштерна лежит сумка с оружием, его пальто и плащ Клариссы. Почему-то вещь, принадлежащая сестренке, помогает ему сосредоточиться. В разговоре с фейри нужно быть крайне осторожным. – Раз уж ты даешь мне дружеские советы, – вскидывает бровь Себастьян, – то Летний двор по-прежнему со мной или против меня? Лицо Мелиорна остается бесстрастным. – Королева на твоей стороне. Себастьян поднимается со стула и ухмыляется. – Это отличные новости. Он подходит к столу, вешает на плечо сумку, сгребает их с Клэри верхнюю одежду и, не удержавшись, говорит: – Признаться честно, я вижу по тебе, что моё положение летит к чертям. Чаши нет. Армии — тоже нет. Скажи мне, фей, ведь вы правда начинаете сомневаться в моей победе? Считаете, что статус-кво изменился? Это то, что его волнует. И то, что звучит правильно. Прямой вопрос — прямой ответ, от которого не увильнуть. Всё-таки говорить с фейри — искусство. Мелиорн отвечает немигающим взглядом, и Себастьян понимает, что сумел подловить его. Сумел ударить так, что обошел защиту. Сумел застать рыцаря врасплох. Кажется, он может сегодня собой гордиться. – Дивный народец мудр, – отвечает фей. – Мы не делаем поспешных выводов. Это не тот ответ, который был нужен Себастьяну. – Но есть кое-что, что слишком сильно отвлекает тебя от дел, – продолжает Мелиорн, задумчиво глядя на наполненный вином кубок. – То, что может помешать твоему разуму. – Он смотрит на Моргенштерна в упор. – Королева обеспокоена этим. Что-то неприятно ковырнуло в груди, и Себастьян замер, стараясь сохранить на лице былой похуизм. Напряжение, берущее начало тяжестью в затылке, медленно, но верно расползается по шее и плечам, пока не бьет камнем по сердцу. Что-то ему подсказывает, что он знает, о ком говорит рыцарь. – Понятия не имею, о чем ты толкуешь, – как можно беспечней отвечает Себастьян, открыто встречая взгляд фейри. – Я всегда руководствуюсь рассудком. Мелиорн делает глоток вина, словно растягивая удовольствие от реакции Моргенштерна, и последнему хочется наброситься с кулаками на рыцаря, чтобы он только сказал, наконец, то, что имеет ввиду. Давай же, хватит тянуть. Я жду. – Не мне рассказывать тебе об одержимости, Джонатан, – произносит фейри. – И о том, как важен контроль... в любой ситуации. И в это мгновение у Себастьяна вышибает дух. Так, будто Мелиорн всадил ему в грудь один из проданных сегодня клинков из демонического металла, и теперь у него, Моргенштерна, из раны хлещет кровь, как бензин из пробитой канистры. Так, словно его неожиданно приложили обухом по голове или обвили колючей проволокой, разрывающей мягкие ткани его кожи практически до мяса. Потому что эти слова - хорошо завуалированная угроза. Кларисса. Конечно, Мелиорн говорит о ней. Конечно, это она путает его мысли, отвлекает от главного. Конечно, это из-за неё у него периодически сносит башню. – Понятно, – говорит Себастьян, прикладывая поистине титанические усилия, чтобы голос не дрожал. Практически ломая себя, потому все, чего он сейчас хочет, - это вылететь в танцзал и найти в толпе рыжие волосы. Найти Клариссу, сунуть ей в руки плащ и увести отсюда подальше, желательно — на край света, конечно, но и их дом сойдёт. Их дом. Даже смешно. – Благодарю за совет. Внезапно все в этой комнате начинает его дико бесить. Особенно — Мелиорн. – Я надеюсь, мы понимаем друг друга, – будто не замечая накаленного воздуха, произносит рыцарь. Да, да, да, черт тебя подери, отпусти меня уже. А вслух: – Не сомневайся. Можешь передать Королеве, что я всегда держу себя в руках. – Хорошо, – кивает фейри. Себастьян улыбается на прощание и подходит к двери, пытаясь казаться расслабленным. Не быть, хотя бы казаться, потому что внутри буря. Потому что он, блять, нервничает. Потому что он никогда такого не испытывал и эта тупая эмоция ему совершенно не нравится. Очень и очень не нравится. То, как она бурлит, шипя, как закипающая смола. То, как ошпаривает легкие. То, как бьет его по ногам, вынуждая ускориться и чуть ли не нестись, сломя голову. А нельзя. У Себастьяна Моргенштерна нет слабостей. У Себастьяна Моргенштерна каждый шаг четко выверен и продуман. Он лишний раз не дернется и не вздохнет, если по личному плану этого не предусмотрено. А теперь всё — всё просто в задницу. В глубокую черную пропасть. Летит в тартарары, крутясь и ударяясь то одним, то другим боком, разлетается на части, и вместе со всеми этими деталями рассыпается и он сам. Разваливается на хреновы атомы, расщепляется на молекулы и вот-вот сдохнет, если сейчас же не увидит сестру. И её нет. Всё. Он может сколько угодно бегать по залу, расталкивая танцующих, может изрубить всех в капусту, чтобы не мешались под ногами, может вырубить эту чертову музыку и орать до посинения имя Клэри, только это будет бесполезно. Её. Здесь. Нет. Себастьян уверен в этом так же, как в том, что фейри нельзя верить. Уверен, потому что он всегда ощущает её присутствие. Потому что всегда реагирует на неё, как херов магнит, и тянется, как молодой побег к солнцу. Что они с ней сделали? Кто? Где они? Он вырежет их семьи вплоть до мышей в подвалах их домов, если с Клариссой что-то случится. Если она пикнет от боли или почувствует малейший дискомфорт. Думай, Себастьян, думай. Ищи, ты близко. Они не могли далеко уйти. Моргенштерн быстро натягивает пальто, заталкивает плащ сестренки в сумку и удобнее перехватывает её. Танцующие, заметив его, быстро опускают головы и расступаются, боясь потревожить странного парня с перекошенным от злости лицом. Правильно, полудурки, бойтесь меня. Охранник, увидевший Себастьяна издалека, даже открывает дверь, будто и рад избавиться от посетителя, способного выступить потенциальной угрозой для заведения. Потенциальной угрозой. Ха! Да он утопит в крови весь этот балаган, если потребуется. А демон внутри рвет и мечет, оглушая воем, от которого едва не лопаются барабанные перепонки. Он бьется о клетку из ребер, будто о прутья решетки, и раздирает когтями внутренности, требуя выхода. Он скалит широкую пасть и таращит горящие адским пламенем глаза, как гончая, почуявшая жертву, и угрожающе подергивает хвостом. У Себастьяна сводит судорогой мышцы. Холодный воздух улицы действует отрезвляюще. Немного проясняется сознание, позволяя хоть как-то думать. Соображать, просчитывать бесконечные ходы, анализировать, идти по следу, как пес, ведущий носом по земле. И он, наверное, тоже бы склонился и упал на четвереньки, если бы не этот тихий звук. Полустон-полувсхлип на тридцать градусов левее. И Себастьян срывается с места, как будто от этого бега зависит вся его жизнь. Заворачивает за угол ночного клуба, фокусируясь на каждом шорохе, каждом хрусте, каждом скольжении чужой подошвы по брусчатке, и старательно игнорирует то, как шумно дышит сам. Весь он сейчас превращается в какой-то дикий концентрат из чувств, из зрения, обоняния, осязания и слуха. Он пропускает через себя все, что может ухватить разумом, и отталкивает назад, вглубь, под кору головного мозга все эти идиотские эмоции, которые только сбивают с толку. Раздражение. Ярость. Паника. Последняя вовсе бесполезна и вопит, как истеричка, мешая и без того трескающемуся по швам контролю. Быстрее, быстрее. Лязг металла в сумке, скрип зубов, шаркающие туфли. Вдох. Снова поворот. Темная подворотня с арочным входом и исписанными стенами. И тут его выносит. То, что спиной стоит именно Кларисса, просто неоспоримо. Каждая черта дышит ей, отдает запахом так любимого ей цитруса и жжет кожу Себастьяна почти сводящим с ума желанием коснуться. Провести по голым плечам, несомненно, замерзшим, по выступающим острым лопаткам, тонким рукам с изящными кистями, которые с такой воинственной готовностью сжимают единственное оружие — туфли. Его взгляд подмечает каждую мелочь, цепляет малейшее изменение, и тянет за собой утробный рык, когда Себастьян видит красные пятна от пальцев на коже цвета слоновой кости и дыры на черных колготках, явно ставшие результатом борьбы. А чуть впереди стоят два лба. Их дыхание сбилось, осложнилось из-за не хилых, видимо, ударов Клариссы. Гордость за неё пульсирует в крови Моргенштерна, вытесняясь безумным гневом, застилающим глаза черной пеленой. Смертники. Он швыряет сумку куда-то в бок, решая порвать остолопов на куски голыми руками, и проносится мимо Клариссы, оттесняя её себе за спину. Отталкивая, чтобы не мешала, рыча, как зверь. Скалясь в жестокой улыбке Мантикоры, обещая пропустить ублюдков по всем девяти кругам ада, не давая ни секунды отдыха. И в тот момент, когда они видят его, уже поздно. Себастьян обвивает одной рукой плечи не успевшего среагировать толстяка, хватает за голову, и с силой дергает её в сторону, наслаждаясь хрустом его позвонков, упиваясь тем, как жизнь уходит из поросячьих глаз. Тело летит под ноги, как мешок, набитый дерьмом, как мусор, хлам, без которого мир будет только чище. Здоровяк что-то вопит, осыпает Себастьяна проклятьями и пытается использовать свой рост, нависая над Моргенштерном, который нарочно задерживается на месте чуть дольше положенного и почти позволяет себя поймать, играя и дразня. И уже в следующую секунду отлетает вправо, вынуждая врага стискивать воздух. Нефилим выше и шире. Но Себастьян сильнее и двигается гораздо стремительнее. Он перехватывает руку противника и заламывает её тому за спину, одновременно с этим ударяя по коленям, и тот падает. Грохается, как скала, непроизвольно шипит от боли, и Моргенштерн в очередной раз понимает, что нет, наверное, в мире звуков слаще. Громила пытается вырваться из мертвой хватки Себастьяна и перебросить его через себя, но взвывает, когда его волосы оказываются в кулаке Моргенштерна, и теперь просто стремится встать. Просто не хочет подыхать, как собака. А он чувствует, что ему не выиграть. Понимает это, когда Себастьян производит захват, перекрывая доступ к кислороду и шепчет: – Я могу свернуть тебе шею или разорвать пасть. Что выберешь? Нефилим мычит, цепляясь пальцами тому в предплечье, даже не понимая, что пробудившийся демон в Моргенштерне делает его практически невосприимчивым к боли, а уж эти жалкие попытки ослабить хватку на своем горле тем более ничего не дадут. Не спасут, не помогут. В какой-то момент ему все же удается вырвать одну руку и заехать Себастьяну локтем по корпусу, но это лишь сильнее распаляет в нём азарт, провоцируя на новый всплеск жестокости. Нефилим чувствует горячую ладонь на голове и руку под подбородком и отчаянно сопротивляется, изо всех сил напрягая шею. Он давится воздухом и кривится, краснеет и ищет взглядом хоть что-то, что можно использовать в качестве оружия. А потом, когда ужас в глазах мужчины достигает своего апогея и выливается вместе с последним воплем, раздается тот самый треск, и его тело обмякает. Всё. Это было гораздо легче, чем Себастьян думал. Он потихоньку приходит в себя, пока подходит к Клариссе, упорно сверлящей землю, и все же не может сдержать грубость, хватая её за шиворот, как котенка, и подтаскивая в маленькую лужицу света от фонаря. Она же по-прежнему не смотрит в глаза Себастьяну и только сердито сопит, пока его пальцы впиваются в её челюсть и поворачивают лицо влево и вправо, проверяя на серьезные повреждения. Пока он торопливо вертит её, как куклу, осматривая тело, и облегченно выдыхает, не заметив крови на платье. Сердце все ещё жахает в его груди, как отбойный молоток, но поволока слетела с разума и глаза вернулись к нормальному цвету. Живая. Почти целая, если не считать синяки и ссадины. И это почти тихая радость. Почти безмятежность, словно кто-то только что сбросил огромный валун с плеч Себастьяна и позволил ему не надрываться. Почти, потому что бешенство. – Ты совсем охренела? – рычит он. – Совсем тронулась? – хватает за худые плечи и трясет, заставляя смотреть на него. – Я с тобой разговариваю, Кларисса! Блять, посмотри на меня, срочно, иначе я не выдержу. Скажи, что ты не сама сюда поперлась, а это я такой идиот, что проворонил, как тебя похитили. Скажи, что в твоей голове есть хоть чуть-чуть мозгов. Клэри. Но это все мысленно, это все никогда не будет произнесено вслух, никогда не всплывет наружу, потому что он лучше удавится, чем будет изливаться приторными и слащавыми фразочками. И этой, как её... Той, что зудит под кожей. Нежностью. Вслух гораздо грубее, правильнее, в своём стиле: – Может, объяснишь, какого хера твою жопу потянуло на приключения?! И тут она резко вскидывает руки вверх и с силой бьет его в грудь, снова и снова, а он, ошалевший, стоит столбом и не понимает этой её перемены. Нихера не понимает. Клэри поджимает губы, сдерживая всхлип, и все ещё пялится на свои почти босые ноги, а крепко стиснутые кулаки опять летят Себастьяну в солнечное сплетение. Её удары не причиняют ему никакой боли, кажутся вообще невесомыми, легкими похлопываниями, и он не может поверить, что вот эта девчонка, эта девчонка, стоящая сейчас перед ним, дрожащая, хмурящая брови и хлопающая ресницами, только что отходила двоих мужиков так, что те едва стояли на ногах. Пришельцы помогли. Не иначе. – Клэри, стой, – хрипло говорит Себастьян и перехватывает её запястья. – Слышишь? Уймись. А эта чокнутая вырывается и негромко скулит, стараясь ударить его ногой. Он видит, как покраснели белки её глаз, видит растекшуюся черными кругами тушь, видит это бледное, лишенное красок лицо, и впервые теряет всю свою уверенность. Все его маски, сарказм, красноречие, жесткость, стойкость — все это куда-то девается, уносится ветром, размазывается по кирпичной к стене, к которой Себастьян прижимает Клариссу, пытаясь понять, что ему делать дальше. Всё это едва не сбивает его с ног, и странное чувство, впервые узнанное сегодня, вновь лижет его затылок своим ледяным языком. Страх. Это противоестественно. Это ненормально. Он не может, он не умеет бояться, он... И это помогает удержаться фундаменту его брони. Помогает кирпичам встать на место, помогает возвестись той крепкой стене, которую она так любовно строил семнадцать лет, которая чуть не рухнула сегодня... Да, из-за неё. Опять. Себастьяну приходится нервно сглотнуть, чтобы окончательно прийти в себя, и он тут же отстраняется от сестры, будто она способна чем-то его заразить. Отстраняется, поигрывает желваками и стискивает зубы, понимая, что становится слишком человечным рядом с Клариссой. Он испытывает то, в чем отказывал себе столько лет, то, что выламывал из себя, выплевывал с кровью, оставлял в доме отца или на месте драки, то, что могло сделать его уязвимым, то, что могло отнять преимущества. То, что никоим образом не относится к его образу. Что не является частью Себастьяна Моргенштерна, что не могло втиснуться в его мир, узкий мир, маленький мир, в котором все понятно и определенно. И он, практически не думая, поднимает руку и бьёт наотмашь по лицу Клариссу. Вздрагивает вместе с ней, болит вместе с ней, потирает щеку вместе с ней, смотрит на себя с той же затравленностью — через неё. Через зеленые глаза, такие яркие обычно и тусклые сейчас. И да, он себя ненавидит. Давится каждой клеточкой. Но ему это нужно. Никакой растерянности. Никакого смятения. Потому что он Моргенштерн. Он — кремень, сплошной железный стержень, которому просто незачем чувствовать. Ныть и жалеть себя — это прерогатива папиного ангелочка, не его. Так правильно. Так было вбито в него с молочных зубов. – Двигай гребаными ногами, – шипит Себастьян. – Мы узнали достаточно. Пора домой.