Team Morgenstern

Всё, чего хочется Клэри в этот злополучный вечер — это чтобы её добили. Кажется, ей переломали всё, что можно. А что нельзя — разодрали, сожгли, каким-нибудь садистским способом повредили. Вряд ли можно сейчас найти такое место на теле, которое бы не горело адской болью. В глотку будто налили свинца, и теперь он застывает где-то в венах, затрудняя движение. Скоро окаменеет совсем. А ещё у неё, вроде бы, сломано ребро, куда впечатался кулак разъяренного здоровяка, потому что дышать невозможно. Чёрт. Приходится прилагать немыслимые усилия, чтобы идти прямо, но Кларисса не сдается. Дома она себя вылечит. Дома будет разбираться со всеми синяками, ссадинами и порезами. Дома примет ванну, наполненную горячей водой, и смоет всю эту грязь, всю мерзость, всю неприязнь, что осела в желудке комком, похожим на сгусток нефти. Всё дома, дома, а сейчас надо просто терпеть. Сейчас надо держать подбородок высоко, сейчас нужно быть сильной и просто терпеть молчаливое бешенство старшего братца, каждые пару минут мечущего в неё убийственный взгляд. Так, будто боится, что она забудет о его настроении. Как же. Трудно, знаете ли, забыть о том, что, кажется, вытягивает воздух из всего живого в радиусе добрых пяти миль. Если честно, лучше бы он орал. Материл, издевался, шипел, сочился презрением и ядом, которым набит под завязку, но не молчал. Не вынуждал гадать, что же будет потом, когда не окажется никого из посторонних, когда закроется дверь её клетки и помощи ждать будет неоткуда. Не заставлял сжиматься от этого-своего-взгляда, который ломится сквозь тонкую ткань плаща, навсегда испорченного платья, сквозь испещренную ранами и гематомами кожу и гладкие белые кости. Который бьет прямо в сердце, и то замирает на несколько долгих минут так, что Клэри думается, будто больше оно не запустится, и она умрет прямо посреди трамвайного вагона, пахнущего старостью. Наверное, это была бы не самая худшая смерть. По крайней мере, тогда бы все точно закончилось. Клэри нервно сглатывает, когда впереди виднеются ворота дома, и плотнее кутается в свой плащ. Её знобит. От нервов ли или температура воздуха стала вдруг существенно ниже, или просто сказывается усталость и дикая вымотанность — непонятно. Но дрожь такая, что зубы вот-вот рассыпятся в пыль. И вдруг становится тепло. Так, будто её усадили возле печки или костра. Себастьян отдал своё пальто. Просто без лишних слов снял и накинул ей на плечи. Даже не съязвил. Даже не прокомментировал. Клэри бы отказаться после той пощечины да стрельнуть полным ненависти взглядом, но тело уже давно решает за неё, поэтому дрожащие пальцы стискивают плотную ткань, пахнущую так же, как владелец. Опять эта гремучая смесь из кедра, розового перца, пачули и капли мускуса. Запах свежий, как хвойный лес после дождя, и пряный, теплый одновременно. Изыска добавляет острота и какая-то тягучесть, вынуждающая вновь и вновь с наслаждением втягивать носом насыщенный ароматом воздух. – Шевели ластами, – ворчит Себастьян, стоящий уже у порога. Ну конечно. Забота ему не свойственна. Это так же сюрреалистично, как представить Изабель шеф-поваром французского ресторана. Вроде бы и можно, да только не вяжется. Кларисса делает шаг. Острая боль тут же простреливает бедро — видимо, порез от клинка серафима оказался куда глубже, чем она думала. Возможно, даже останется шрам. Но хуже всего — ребра. Ноют и будто бы стискивают легкие сильнее, прижимая их к позвоночнику. Вдохнуть не получается, выдохнуть — вообще немыслимо. Поскорее бы добраться до стило. Три несчастных ступеньки перед входной дверью внезапно кажутся непреодолимой высотой. Так, словно Клэри приказали взобраться на Килиманджаро без страховки и подготовки. Просто сунули ножи в руки и пихнули в спину, ползи, мол. Скрип двери. Холл. Слава Разиэлю, она дома. Шаг, ещё шаг. Зубы стиснуты, глаза то и дело жмурятся, тупая боль лупит по боку, но это не имеет значения. Просто идти, просто пытаться — ай! Нет, ладно, лучше не дышать. Ходьба превращается в странную игру под названием «Где резанет сильнее». То бок, то бедро, то стопы — черт, кажется ещё кровавые мозоли от туфель добавились. Шаг, ещё, ещё... Давай, девочка, ты сможешь. Осталось только подняться по лестнице в свою комнату. Всего-то каких-то двенадцать ступенек. Вероятно, последние пять ты уж проползешь на животе, но ты сможешь!.. Мысленная самоподдержка помогает. Клэри приближается к подножью лестницы, готовясь кусать губу, чтобы не завопить от боли, как вдруг: – Стоять. Замирает. Чёрт. Себастьян, давай ты потом покричишь. Или снова дашь по лицу — это уж как тебе больше понравится, просто дай... – Я кому сказал, – тон ледяной, не терпящий возражений. Ладно, чертов садист, быть по-твоему. Клэри медленно оборачивается, но в глаза брату не смотрит — просто не может себя заставить. Внутренне подбирается, слыша его шаги по мраморному полу, и готовится к чему угодно — к насмешкам, новым затрещинам, унижению — но опять просчитывается, потому что Себастьян одним уверенным движением ладоней сбрасывает с неё пальто, с минуту молчит, присвистывает и рычит: – В кухню. Немедленно. Вот и думай, что это было. Первая мысль — не подчиниться. Послать к дьяволу его приказы и это неприкрытое хамство. Психануть, сбросить туфли и доползти до своей спальни, надеясь, что успеет запереть дверь, прежде чем Себастьян поднимется. Только, как показывает практика, замки — не помеха для Моргенштерна. Тем более взбешенного. А он сегодня злой. Ну, злее, чем обычно. Чаще всего, когда братец выходит из себя, он все равно улыбается. Сверкает своими черными глазами, скалится и вонзает любимый нож в брюхо несчастному глупцу, но это не столь важно. Главное, что всячески выпячивает своё показное спокойствие, но сейчас... Молчит. Угрюмо напрягает челюсть, стискивает зубы до хруста. Взгляд убивает на месте. Таким Клэри его ещё не видела, и кто знает, что будет, если ещё чуть-чуть подогреть его взрывоопасный мозг? Поэтому она сбрасывает свой плащ, отбрасывает кровожадные туфли и с мрачной решимостью тащится в кухню, опасливо вжимая голову в плечи. Если бы кто-то сейчас взглянул на неё в этот момент, увидел бы то самое выражение лица, что бывает у преступников, идущих на эшафот. Ладно, Клэри. Ты все-таки не трусиха. Себастьян уверенно шагает впереди, высоко держа голову, и кажется почти спокойным. Как трансформаторная подстанция. Как колючая проволока под напряжением в двести двадцать вольт. Гудит от электричества, заставляющего волосы вставать дыбом, и почти разрушает молекулы кислорода. А так спокойный, да. Клэри подавляет нервный спазм в желудке. Наконец, они входят в кухню, и Себастьян бросается к шкафчикам, бормоча под нос какие-то ругательства. Хмурит брови, будто надеется одним лишь взглядом разломать дверцы из вишневого дерева, гремит посудой, не пытаясь даже как-то объяснить своё поведение. Полностью поглощенный своими мыслями, игнорирующий окружающий его мир и дышащую через раз Клариссу. А она молчит. Бросает на него растерянный взгляд и чувствует, что удивление постепенно перерастает в испуг со вкусом что-происходит-твою-мать. Но спросить напрямую не решается. Да и больно говорить. Очень больно. Вспышка каштановых волос мелькает у раковины, и уже в следующую секунду слышно, как поворачивается кран и тугая струя горячей воды, поднимающей облачка теплого пара, бьет в железную миску, разбрызгивая капельки на кафельную стену и руки Себастьяна. Клэри трудно стоять. Резаная рана тянет бедро так, будто кожа, как ткань, решает лопнуть и сползти с мышц, стекая на пол кровавой лужей. Ребра словно ломаются дальше, и все тело пробивает агония, от которой печет глаза. Сесть, сесть. Как старушка в трамвае, честное слово. Только бы поскорее найти опору, потому что ноги больше не держат. Мягкий стул начинает казаться райским облаком, и Клэри счастливо выдыхает, но тут же морщится, хватаясь за бок. – Что с дыханием? Фрэй смотрит в лицо Себастьяна, расставляющего на столе содержимое уже знакомой ей аптечки, миску, и в приступе паники отводит глаза. Нет, не надо ему знать. Он и так злится, да и вообще... – Что. Блять. С твоим. Дыханием. Моргенштерн не шутит. Всем своим грозным видом показывает чтобы она не дурила. Темные радужки колют иголками, отзывающимися волной холодных мурашек по коже. Руки решительно закатывают рукава белой рубашки, обнажая узор из старых шрамов, смотрящихся как линии, выведенные серебристым карандашом. Клэри облизывает губы и собирается с силами, чтобы вытолкнуть одно единственное слово: – Ребро. Тишина. Пальцы смыкаются на полотенце и окунают его в воду с негромким хлюпаньем. – Сломано. Интонация утверждающая, вопроса в ней нет и подавно. Догадался. Конечно, он понял. Себастьян — убийца, но не дурак. От этой мысли Клэри становится внезапно смешно. А потом: – Раздевайся. Что? – Осмотрю твои раны, – поясняет Себастьян. В темных глазах нет и тени похоти или фирменной издевки. Только лишь напряжение. Ожидание, смешанное с нетерпением. Так, будто его раздражает смущение девушки. – И не заставляй меня применять силу, ясно? Клэри нервно кусает губу и прижимает руки к груди, будто пытаясь защитить платье. Дрожит под взглядом старшего брата, но все же послушно кивает и хрипит: – Отвернись. Теперь его черед удивляться. – Отвернись, - и совсем тихо: – Пожалуйста. Себастьян фыркает и поворачивается спиной, складывая на груди руки. Фрэй чувствует себя глупо. Глупо просить его не смотреть, если он все равно увидит её в белье чуть позже. Глупо, но так необходимо хотя бы секунду твердо ощущать рамки своего личного мира, в который никто не лезет. Хотя бы секунду этого мнимого уединения, которое значительно помогает успокоиться и не бояться. Ткань, пропитанная кровью, с трудом отлипает от тела и кажется второй кожей, но Клэри упрямо тянет платье вверх и тут же шипит от боли, когда задирает руки. Стаскивает его через голову и швыряет на пол, не глядя. Жмурится, подтягивая колено к груди в попытке прикрыться, и говорит: – Всё. Себастьян оборачивается, быстро пробегает взглядом по её телу и тут же сжимает челюсти. Желваки на высоких скулах приходят в движение. Разочарован? Злится? На неё? – Мне нужно, чтобы ты забралась на стол, – холодно произносит он. – Сама сможешь? Клэри отрицательно качает головой и тут же чувствует горячие руки, которые подхватывают её с такой легкостью, будто она ничего не весит. На миг прижимают к теплой, крепкой груди, и Фрэй не успевает даже пикнуть что-то против, как оказывается на столе, впитывая обнаженной кожей немного неприятный холод. – Будешь лечиться как примитивная, – говорит Себастьян, слегка отжимая полотенце. Застывает с ним и ухмыляется самому себе, а Клэри почему-то чувствует облегчение, будто только что разрядили готовую взорваться мину. Очень большую мину. А в следующий момент едва не воет от болезненного жжения. Мягкое полотенце, прижимаемое к сочащимся кровью ссадинам, кажется вымоченным в фосфорной кислоте, и Клэри мгновенно натягивается, как струна, судорожно втягивая носом воздух. Впивается пальцами в столешницу так, что костяшки белеют, и смотрит в потолок, боясь, что разорется, если опустит глаза ниже и увидит, как Себастьян обтирает её влажной тканью, несомненно, тут же окрашивающейся алым. Ждет его колких шуточек по поводу низкого болевого порога и... опять ничего. Кажется, рядом с ней не Моргенштерн. Нет, точно подменили. Старший брат ведь жесток и не терпит проявления слабости. Старший брат заботится только о своей шкуре и... Клэри вздрагивает, ощущая, как горячие пальцы движутся по её ребрам, слегка надавливая подушечками. Мягко очерчивают выступ каждого, сбегая вниз, как по ступенькам, и это так почти нежно, что она, изумленная, застигнутая врасплох, не пытается оттолкнуть его руки. Мозг лихорадочно соображает, пытаясь в логической цепочке Себастьян — касания — нежность выделить лишнее звено, но тут же предательски отключается, когда рой мурашек пробегает по коже. Клэри знает, что брат просто ищет место перелома, и может легко указать ему точно, может прекратить всё это непотребство, может вырваться и попросить просто стянуть её грудную клетку эластичным бинтом, только... Приятно. Так приятно, что голос разума заглушается жаркой волной и тонет где-то в глубине сознания. Так приятно, что Фрэй млеет и боится пошевелиться лишний раз, чтобы не спугнуть Себастьяна. Так приятно, что можно на минуту забыть о том, насколько всё это неправильно, и поддаться своим смятенным чувствам, просто пойти навстречу теплу умелых рук с тонкими пальцами художника. Нет, Клэри, нет. Враг. Родня. Нельзя. А мышцы немного нервно сжимаются, когда пальцы доходят до нижнего ряда ребер и оказываются в опасной близости к плоскому голому животу. И тут опять этот запах. Тот, что бьёт по газам, и ловит крючком, как рыбу, тянет за собой, тот, от которого бешено колотится сердце, застывшее где-то между глоткой и грудью. Его запах. – К сожалению, перелом, – говорит Себастьян, и его голос грубо вытаскивает Клэри на поверхность реальности. Совесть тотчас звенит колоколом в ушах, и перепуганная Фрэй едва не срывается с места, чтобы оказаться как можно дальше от брата. Идиотка, идиотка, идиотка. Совсем крыша поехала, да? Это же Моргенштерн, тупица! И тут же хочется вымыться с мылом, чтобы стереть с себя эти-его-пальцы, лапающие, нахальные, грязные, гадкие, ненавистные. Те, что причиняют боль и с легкостью сворачивают шеи, дробят кости, те, что.... Такие мягкие, несмотря на шероховатость от мозолей. Их движения мягкие. Бережные. С ней. Ангел Разиэль. Бред.Бред.Бред. Так не бывает. Это противоестественно. Клэри не замечает, как её руки оказываются на коленях Себастьяна, пока не ощущает острое жжение от ватного тампона со спиртом, которым Моргенштерн обрабатывает её сбитые в кровь костяшки. – Тише, кошка, – засмеялся он, ловя её ладонь. – Придется терпеть. А что, хотела выйти из драки с двумя мужиками целенькой? Увы. Хотя я горжусь тобой. Ей хочется ответить что-то вроде «не нуждаюсь в твоём одобрении и вообще отвали от меня», только язык почему-то не поворачивается. Потому что взгляд черных глаз потеплел. Так, что стало заметно, насколько радужка отличается по цвету от зрачка. Так, что физически ощущается его ласковое прикосновение к щеке. Это до такой степени непривычно, что становится неудобно. Себастьян, кажется, замечает эту перемену, поскольку мгновенно прекращает улыбаться и резко переводит взгляд на её руки. Хмурится, тянется за бинтом и говорит: – Зашивать не придется. Сейчас перевяжу и займусь ребрами. Клэри кивает и вытягивает перед собой руки, позволяя сделать повязку. Странно. Всё это странно. Странно общаться с ним и жить под одной крышей. Странно сидеть перед ним практически нагишом и не испытывать неловкости. Странно позволять ему лечить себя и вообще касаться. И задерживать дыхание, когда он оказывается настолько близко, что невозможно говорить ни о каком личном пространстве, потому что он попросту стирает все рамки. Прорывается в её шаткий мир, нагло, без спроса, будто имеет на это какое-то право, и сразу дает понять, что не собирается уходить. Вот как сейчас. Сейчас, когда он наклоняется, почти касаясь носом ключицы Клэри, и растягивает эластичный бинт для бандажа, когда вновь окутывает облаком этого-чертова-запаха, когда делится жаром, исходящим от крепкого, сильного тела, которое, которое... Мысли путаются, потому что пальцы Себастьяна находятся так близко к застежке простого черного лифчика и прожигают кожу, посылая неведомые Клэри импульсы прямо сквозь кости, ткани и в кровь, растекаясь волной какой-то чистой лавы. Все в теле дрожит, вибрирует, готовится взорваться тысячей выпущенных петард, а сердце колотится быстрее и быстрее так, что скоро, кажется, Фрэй взлетит. Щеки вспыхивают, как стоп-сигнал, и хочется сдвинуть бедра, поскольку внизу живота опять начинает тянуть и... Себастьян замирает, заметив это её непроизвольное движение. Чёрт. Вот чёрт! Ещё никогда Клариссе не хотелось умереть так сильно, как сейчас. Просто от банального инфаркта. Или кровоизлияния в мозг. Или от случайно упавшего на голову самолета. От чего угодно. Желательно — мгновенного. Потому что это позор. Потому что это неправильно. Потому что... Надо на что-то отвлечься. Надо просто не смотреть в черные глаза, которые, кажется, обладают техникой гипноза и сейчас усиленно её применяют. Надо просто вести себя естественно и просто позволить обработать эту гребаную рану, чтобы потом залететь к себе в комнату, запереться и устроить генеральную уборку в собственных мыслях, выбросить весь хлам, мешающий нормально соображать. Надо просто отодвинуться и быть чуточку дальше. На другом конце стола. В другом крыле дома. В другом мире. Ладно, Фрэй, просто отодвинься. Совсем немно... Ладонь опускается ей на бедро, удерживая на месте, так стремительно, что Клэри невольно поднимает глаза и ловит взгляд Себастьяна. И тут внезапно запускается странная игра с одним-единственным правилом: никаких резких движений. Это напоминает чертов пинг-понг. Он нервно сглатывает. Она облизывает сухие губы. Он отводит взгляд. Она пытается вдохнуть. Он поигрывает желваками. Она помогает ему завершить бандаж на ребрах. Сопит — тяжело дышит. Молчит — не шевелится. Смотрит в глаза — смотрит в глаза. Взрыв. – Нужно... – голос Себастьяна низкий, хриплый. Почти чужой. – Нужно... нам, – взгляд падает на приоткрытые губы, в голове страшно шумит, будто сбились настройки. – Твоё... бедро. Его колотит. Так, что почти подкидывает на месте и приходится упереться руками в столешницу по обе стороны от Клариссы, что, впрочем, никак не помогает сдержаться. Мысли хаотично вьются по кругу, без конца возвращаясь к этой чокнутой девчонке, распахнутой перед ним. Для него. Его. Рискующей, очень сильно рискующей, балансирующей на грани его выдержки. Она же с выражением полного ужаса на лице пялится куда-то себе под ноги, а уши, как нарочно, ловят лишь бешеный ритм его сильного сердца, вторящего её собственному. Пальцы дрожат, бедра судорожно сжимаются, и это напряжение влечет за собой новую порцию густой горячей крови, толчком стекающую по ноге на стол, но боли нет. В этот момент вообще ничего нет. Только статическое напряжение, гудящее в каких-то пяти сантиметрах между ними, пока не происходит что-то, похожее на короткое замыкание. Себастьян поднимает голову и приближает лицо к Клариссе. Легкие резко вытесняют кислород. Мысли, мысли. Всё звенит, кричит, как люди на ярмарках, сменяет друг друга в лихом калейдоскопе из смазанных пестрых образов, переплетается, рвется, создает что-то новое, устремляется в одну точку. Жар. Близость. Губы. Она понимает слишком поздно. – Не смей, – слабый выдох, такой слабый, что легко можно поверить, что его не было. Дрожащие руки бьют в его грудь, и тонкие запястья тут же оказываются сжатыми его пальцами, как живыми наручниками. Взгляд затуманенный, ничего не видящий. И это было бы даже страшно, если бы кто-то об этом думал. Кедр. Пряности. Остринка. Запах берет в кольцо, сдавливая грудь почти до боли, потому что хочется вдохнуть. Хочется впитать, пропахнуть им с головы до ног, укутаться, как пледом, обвиться им, господибоже это же сумасшествие. Запах становится ближе, так страшно, непозволительно, запретно ближе, так необходимо. Да, иди ко мне, сейчас же. Так нужно, так... – Нельзя. Выдох. Опять выдох. Который сразу же ловится языком и втягивается внутрь, под кожу, как маленький крючок, пропускается вглубь, к самому сердцу Себастьяна. – Ладно. Кларисса... Себастьян трогает её губы своими. Несмело, пока несмело — контроль держится на последней нитке. Ждет, что оттолкнет, закричит, ударит, скажет что-то из своего запаса, выбросит последний козырь, последнюю глупость. Удивляется, когда чувствует, что Клэри замирает; смотрит в затянутые пеленой зеленые глаза и тонет, проваливается в эту сочную глубину, его глубину, его омут, ныряет сразу и по самую шею, а затем — что самое страшное — подается вперед, действуя, как сапер на минном поле, где каждую минуту может рвануть. По спине бегут чертовы мурашки, когда проходит секунда и мягкие губы раскрываются ему навстречу. Осторожно. Не спеша. Проводит языком по его нижней губе, оставляя влажную дорожку, будто пробуя. Опять что-то решая, взвешивая. Борясь с собой и сомнениями, отбрасывая к чертям здравый смысл, потому что ей это нужно. Горячий. Такой обжигающе-горячий язык, которого тут же хочется коснуться своим. Себастьян отрывает руку от стола и медленно кладет её на поясницу Клариссы, словно прося... разрешения? И тут же замирает, ощущая, как пальцы зарываются в его волосы на затылке, а поцелуй углубляется. И в этот момент больше ничто не имеет значения, и в пустой голове бьет набатом одна коротенькая мысль. Ответила. Ответила, черт подери. Полустон. Дрожащий, вибрирующий новой волной мурашек по коже, непонятно чей, непонятно для кого, потому что в этот миг уже нет никаких личностей, только тесное сплетение тел, отчаянно жмущихся друг к другу, будто это последняя возможность спастись. Только её горячий рот, влажный язык, этот доводящий до безумия мятный вкус, мягкие кольца волос под пальцами, её охренительно-изящные бедра, так крепко сжимающие его таз — о боже, да — его маленькая фурия, обхватывающая руками за шею, притягивающая к себе, позволяющая, нуждающаяся, наконец-то, признающая. Его девочка. Его девочка. Его. И это странное, дикое, неуемное желание рассыпаться, чтобы коснуться каждого миллиметра её кожи, вылизать, укусить, стать ещё ближе, ещё глубже, почувствовать больше, быть в ней. Тонкие пальцы, сминающие его рубашку, забирающиеся под воротник, вонзающиеся ногтями, раздирающими до крови — да, вот так, да — треск пуговиц, их звон при падении на стол, её горячий живот, грудь — все, всё его, настолько его, что хочется выломать трахею любому, кто не верит, кто сомневается. И этот её язык, жалящий, дразнящий, втягивающий в себя — сумасшедшая, что ты делаешь, остановись, я же от тебя ничего не оставлю. Кровь на пальцах — её, судорожный всхлип, укус за нижнюю губу в отместку за — прости, я случайно — придавленную рану на бедре. Простипростипрости. Он готов извиняться столько, сколько ей будет нужно, только бы чувствовать это тело, это хрупкое, сводящее с ума, обвивающее его тело, видеть эти глаза, мутные от желания зеленые глаза, смотрящие на него, прямо на него, прямо в чертово сердце. Только бы прижиматься к этим губам, мягким, жадным губам, впивающимся в его, раскрывающимся, впускающим его язык, выдыхающим эти-такие-нужные стоны, от которых рой мурашек, бегущих от самого затылка и к пяткам. – Моя. Рычание, раздирающее его на куски, опьяняющее, сносящее башню к чертям, заставляющее только больше хотеть её, если это вообще возможно. А Кларисса трется, выгибается, насколько позволяет боль в ребре, жмурится, подставляет шею под его поцелуи-укусы, потому что он не умеет мягко, не умеет легко, когда чувствует, что сейчас вот-вот сломает её, слишком сильно сжимая её в руках, добавляя новые синяки, будто тех недостаточно, но — простипростипрости, я же зверь. А затем снова рычание, снова ревность к самому себе, когда: – Моя. Моя. Не Джейса. И это конец. Кларисса вздрагивает и застывает в его руках, не переставая тяжело дышать. Открывает глаза, присматривается к его лицу с недоверием, непониманием, как человек, которого предали, которому причинили боль. А Себастьян чувствует, как пальцы отпускают порванную ткань рубашки, и понимает — сейчас оттолкнут. Вот сейчас. Потому что вот оно. Реальность. Наваливается на неё, придавливая всем своим весом, и Кларисса невольно сжимается, взглядом ища соломинку, за которую можно уцепиться, чтобы удержаться. Зеленые глаза становятся ярче, но опустошаются с каждой секундой, освобождая место для тут же наполняющей до краев ярости, которой так много, что она, кажется, выливается за пределы зрачков. Губы, распухшие от его поцелуев, кривятся от отвращения так, будто её вот-вот стошнит. Так, словно не она отвечала ему, не она лежала под ним, так, словно не с ней у них был не_секс. И это заставляет Себастьяна пожалеть. Очень сильно. Остро. – Гребаный мудак, – шипит Клэри, ударяя его в грудь, не обращая внимания на заливающую бинты кровь. – Как же я тебя ненавижу! Он молчит. Быстро облизывает губы, все ещё ощущая её вкус. Всё так же молча выпрямляется, проводит рукой по взъерошенным волосам и даже не глядит в её сторону. Делает два шага назад, чтобы успокоиться, и думает, как всё-таки ей повезло. Чертовски повезло. Довести его до такого и остаться живой — это нужно иметь бесконечный запас вселенской удачи. Фыркает. Смотрит, как Кларисса морщится, соскальзывая со стола, и поднимает платье. Как дрожит её хрупкая спина, пока она, отвернувшись, натягивает заляпанную кровью вещь. Слушает, как она хлюпает носом, стараясь незаметно пореветь. Случайно замечает отпечаток его ладони на стройном бедре сестренки и ухмыляется. Память услужливо подсовывает тот момент, когда он слишком сильно сжал ногу Клэри и заставил рану вновь кровоточить. Теперь это смотрится, как его метка. У неё теперь на теле много его меток. На шее, ключицах, плечах, груди — везде. Если бы он мог, превратил бы Клэри в ходячий штамп «Не трогать — собственность Себастьяна Моргенштерна». Но увы. Возможность была. Проебался.