Любой ценой.

Глава 11. Медленно приоткрыв глаза, я моментально прищурилась и попыталась отвернуться от лучей солнца, которые пробивались через задернутые занавески. Вот только мне так и не удалось перевернуться, потому что даже самые незаметные движения отдавались жуткой болью во всем теле, словно я перезанималась на тренажерах. Но это была не просто мышечная боль… Казалось, что все мое тело было покрыто многочисленными синяками, появившимися непонятно откуда. Возможно, если бы мне удалось вспомнить то, что произошло вчера вечером и ночью, то и синяки перестали бы быть для меня непонятной и странной новостью. Однако память просто-напросто отшибло, я не могла ничего рассказать о том, что произошло вчера. Последнее, что мне удается хоть немного вспомнить – Маша целуется с какой-то незнакомой блондинкой. Поежившись от таких мыслей, я с трудом переворачиваюсь на бок, стиснув зубы от боли, которая продолжает ныть в груди и в спине. По крайней мере, в этих частях тела я чувствую ее особенно сильно, не говоря уже о том, что мне адски больно дышать. Успокоившись и замерев, я начала судорожно вспоминать, что же могло такое произойти, что все настолько сильно болит, что я нахожусь неизвестно где: лежу в какой-то светлой комнате, где стоит моя кровать, рядом тумбочка, а у другой стены находится точно такая же кровать со своей тумбочкой. Чуть повернув голову, я увидела простенький стол, рядом с которым стояли два стула, а на одном сидела до жути знакомая мне девушка. Неужели она здесь? Маша крутила в руках какой-то предмет, внимательно рассматривая его и сильно хмурясь, словно эта вещь могла стать виновником жутких происшествий. Быть может, я кого-то убила, а в ее руках сейчас единственная улика? Да нет, если бы мне все-таки удалось кого-то убить, то помещение вокруг было бы серым, невзрачным и жутким; проще говоря, вокруг меня была бы тюремная камера и охранники. Но единственным человеком, кроме меня, была Маша, которая даже не обратила внимания на то, что я пришла в себя. Или она еще не видела? Преподавательница была слишком напряженной и серьезной, когда смотрела на предмет в своих руках; крутила его, проводила по нему кончиками пальцев и тяжело вздыхала. Что происходит? Наверное, мне просто приснилось, что она целовалась с кем-то у меня на глазах, ведь Маша никогда бы не поступила так, правда? Да кого я сейчас обманываю?! Она могла совершенно все, что ей было угодно, потому что я для нее никто. Мы не встречаемся, мы не вместе, она меня не любит, а я просто влюбленный подросток, как девушка и говорила, но что она тогда сейчас делает в этой комнате? Тяжело вздохнув, я попыталась пошевелить правой рукой, но так и не смогла нормально это сделать, потому что в локтевую вену мне ввели катетер. Приподняв голову, я обнаружила еще и пробирку, из которой вещество поступало в мою кровь. Никогда раньше не видела такого. Зато теперь стало понятно, где именно я нахожусь. Разве будут ставить капельницу дома или в тюрьме? Конечно, нет! А вот в больнице запросто могут. Но что я вообще делаю в больнице? Очевидно, мы вчера с друзьями славно погуляли на вечеринке в универе, раз у меня сейчас все так сильно болит, да еще я и в больнице. Тихонько покашляв, я попыталась очень культурно привлечь внимание к своей персоне, но Маша продолжила сидеть на месте и изучать какую-то вещь. Она даже никак не отреагировала на звуки, которые я так усердно пыталась издать. Недовольно фыркнув и сжав губы, я попыталась не обращать внимания на боль и резко встала, спустив ноги с кровати. У меня тотчас потемнело в глаза, и слишком сильно закружилась голова, превратившись в нечто безумно тяжёлое, потащив меня куда-то в сторону. Боль отдавалась в каждой клеточке моего пострадавшего тела, не позволяя ни вздохнуть, ни пошевелиться, чтобы удержать на кровати и не рухнуть вниз. Наверное, я в Аду, потому что никакого другого объяснения моим мукам просто быть не может! Я отчаянно вскрикнула, и мне показалось, что я слышу, как шумит кровь внутри организма и быстро бьется сердце, не позволяя умирать. Все мысли судорожно проносились в голове друг за другом: я вспоминала свое детство, детский садик и начальную школу, вспоминала улыбки родителей и смех Наташи; я вспомнила даже мальчика, который когда-то подарил мне небольшой букет цветов, а я передарила его знакомой девочке. Мои собственные мысли добивали меня еще сильнее, заставляя вспоминать все хорошее и плохое, заставляя вновь радоваться и мучиться. Горько всхлипнув, я зажмурилась еще сильнее, хотя и без этого не могла ничего увидеть. Все казалось каким-то жутким ночным кошмаром, который никак не хотел проходить и заканчиваться. Вот только во сне я всегда осознавала, что сплю, поэтому могла с легкостью проснуться и облегченно вздохнуть. Сейчас же я прекрасно понимала, что это все не сон, но все равно не могла очнуться и начать двигаться, что ужасало гораздо сильнее любого ночного кошмара. Но меня вновь кто-то спас, подхватив под руки и уложив обратно на кровать, чтобы я никуда не смогла упасть; мне помогли поправить одеяло, взбить еще разок подушку и пододвинуть ближе капельницу. Однако успокоиться и очнуться я никак не могла, судорожно вдыхая в воздух и чувствуя, как по щеке стекает какая-то обжигающая и тягучая жидкость. Я не могла заплакать, никак не могла! Если бы я плакала, то чувствовала бы это, знала бы, что плачу. Сейчас было нечто абсолютно другое. Оказавшись на кровати, мне все-таки удалось сжать рукой простынь, сильно сбив ее и почувствовав ноющую, тянущую боль в мышцах. – Тише-тише, – чужой голос доносился до меня, словно через огромный слой воды. Мне кажется, что я тону. Такое жуткое чувство, будто бы меня со всех сторон обхватила вода и теперь утаскивает на пучину, заставляя задыхаться. Трудно, почти невозможно пошевелить пальцами рук или ногами, невозможно найти глоток свежего воздуха, который может сейчас спасти. Невозможно спастись. Даже столь знакомый голос… Даже за него я не могу зацепиться. – Кать… Кать! Катя, ты слышишь меня? – и вновь кто-то зовет меня, но понять, кто именно – безумно сложно. Такой приятный тембр, чувствуется тепло и забота; чувствуется, что этому человеку не наплевать на меня. Вот Маше было все равно, когда я пришла в себя! Он никогда не стала бы звать меня и пытаться привести в себя. Ненавижу ее. Она целовалась с какой-то непонятной бабой! А сейчас я еще и не могу вспомнить нормально, что было потом… Помню лишь то, что была вечеринка и много веселья. Но что было потом? Вот только от мыслей меня отвлек звук чьих-то удаляющихся шагов. – Врача!

***

– Все, кровь мы остановили, а теперь проследите, пожалуйста, чтобы пациентка соблюдала полный покой. Ей категорически нельзя волноваться и подниматься так же резко, как она уже пробовала; это может очень сильно навредить ей сейчас, – я приоткрыла один глаз и слегка приподняла голову, чтобы осмотреть врача, который уже полчаса бегал вокруг меня и пытался остановить кровь, шедшую из носа. Молодой парень больше походил на интерна, а не на врача, но представлялся все равно вторым. Правда, он так ничего и не смог сделать, ведь помогла мне Маша, которая устала ждать и вырвала из его трясущихся рук рулон ваты. Девушка осторожно вытирала кровь, поддерживая мою голову и стараясь не навредить еще сильнее; она действовала настолько аккуратно и заботливо, что я успела растаять, чувствуя ее руки на себе. Оказалось, что это именно она пыталась докричаться до меня, когда я теряла сознание и не могла пошевелиться, даже вдохнуть не выходило. Зато она оказалась намного смелее и умнее врача, так как моментально сумела оказать мне помощь, остановить кровь и привести в сознание. Медсестра же пыталась оправдать так называемого врача, которому от силы было лет двадцать пять ли двадцать шесть, но не больше. – Если хотите, то можете остаться с ней, но тогда Вам придется звать медсестру или меня, когда пациентке станет плохо. Нет, конечно, ей может и не стать плохо, но лучше ведь подстраховаться! Никому не нужны лишние проблемы, – бодро заявил он, тряся в руках моей историей болезни и размахивая ей так, словно это была не бумага, а какая-то сабля. Маша медленно подняла голову, внимательно посмотрев на него и заставив доктора быстро ретироваться из палаты. Медсестра извинилась и быстро убежала следом за ним. – Если бы… – я попыталась усмехнуться, но от этого голова начинала болеть чересчур сильно. Зато девушка моментально перевела взгляд на меня, взволнованно посмотрев и чуть наклонившись вперед. – Если бы… Короче, из тебя вышел шикарный учитель, – мне все-таки удалось пробубнить то, что я хотела сказать, но слова мои никак не повлияли на Машу, которая даже и не подумала улыбнуться. Она тяжело вздохнула и откинулась на спинку своего стула, который придвинула ближе к моей кровати. Теперь я даже упасть по-человечески не смогу из-за нее! – Чем ты вообще думала вчера?! – прошипела она, испепеляюще посмотрев на меня и нахмурив брови. Сейчас девушка напоминала мне маму, которая постоянно по утрам ругала меня за то, что я успевала натворить вечером. Интересно, как они сейчас там с папой и знают ли о том, что со мной случилось? Наверное, если бы мама узнала о том, что я в больнице, то сказала бы мне то же самое, что и Маша. Вот только мама всегда говорила это натянуто, слегка недовольно; она и сама не особо любила меня ругать и отчитывать за какие-либо поступки. Девушка же всегда ругалась искренне, не наиграно, по-настоящему; по ней нельзя было сказать, что она пребывает в эйфории от подобных разговоров. Зато от ее слов мне становилось стыдно и не по себе, я действительно чувствовала себя виноватой и хотела извиниться, но не сейчас. В данный момент я даже не могла почувствовать себя виноватой, потому что не могла вспомнить, что именно такого натворила. – А что такого я натворила? – уже более уверенным голосом, потому что от обморока мне удавалось немного отойти, а вместе с этим силы возвращались ко мне. Такими темпами я вообще скоро смогу вставать с кровати и бегать по отделению! Жаль лишь, что уверенность ко мне возвращается, а вот боль из тела никуда уходить не собирается. Интересно, что чувствует девственница в свою первую ночь с женщиной или мужчиной? Хотя… Черт, мне же и самой можно будет задать этот вопрос, когда у меня будет первая ночь с кем-либо! Если после нее я так же буду чувствовать боль в теле или вообще где-либо, то пошло все куда подальше! – Можно попить немного? – кажется, я отвлеклась от темы, но Маша медленно кивнула и, встав со стула, прошла к моей тумбочке, взяв с нее небольшую бутылочку с водой. Девушка вернулась обратно на свое место и открыла бутылку, сжав в одной руке крышку, а второй протянула мне столь желаемую жидкость. Вот только руку у меня не получилось нормально поднять, потому что сразу же стало нестерпимо больно. С некоторой жалостью посмотрев на меня, она поднесла бутылку к моим губам и чуть наклонила, принявшись поить, как маленького ребенка. Я же прикрыла глаза и с жадностью глотала воду, в которой так сильно сейчас нуждалась. Через пару мгновений Маша аккуратно убрала бутылку от меня и закрыла ее. – Что такого?! Ты вообще помнишь что-нибудь? – удивленно поинтересовалась она, когда вернула бутылку на место и была готова продолжать разговор. Я на мгновение задумалась: действительно, что мне удалось вспомнить? Я помню, как залезла к ней в квартиру через балкон и как играла на гитаре; помню, как какая-то незнакомая девушка что-то мне сказала, как мы чуть не подрались потом, и как они с Машей поцеловались; помню, как пришла на вечеринку, а после ничего вспомнить уже не могу… – Рассказать тебе? – предложила она через несколько минут полной тишины. Я медленно кивнула и внимательно посмотрела на нее, ожидая интереснейшего рассказа; причем, мне было важно услышать то, что она расскажет. К тому же, я должна знать: соврет она или нет. – Ты пришла ко мне вечером, влезла на балкон через пожарную лестницу, чуть не рухнув вниз и не расшибившись в лепешку. Мне уже тогда хотелось оторвать тебе голову за такую безалаберность. Ты играла мне на гитаре, а после я отошла и… И, короче, обидела тебя. Мы немного повздорили, ты очень прицельно кинула в меня мои же часы, попав прямо в голову, а после гордо удалилась. Мне кажется, что часа два, примерно, никаких вестей не было, зато после позвонили из ректората и сказали, что в университет вызвали «Скорую» и полицию, потому что кто-то слышал стрельбу. Я сразу же приехала и встретила Максима, который пытался сбежать с места преступления, скажем так. Я не позволила ему этого, схватив и заставив рассказать абсолютно все. Ты понимаешь, что все твои «друзья», – она сделала особый акцент на последнем слове, внимательно смотря прямо на меня. – Сбежали, как только обо всем узнали. Убежали абсолютно все, побросав и выпивку, и найденное после оружие. Максим же в страхе рассказал мне, что ты чересчур много выпила и залезла на подоконник, чтобы выпрыгнуть и покончить с собой. Этот трус опять рыдал и умолял отпустить его, но я продолжала выбивать из него информацию и узнала, что какой-то Сережа решил очень метко выстрелить в бутылку, но попал прямо тебе в грудь, – с каждым словом ее голос становился все тише и серьезнее, словно от каждого сказанного слово будет зависеть мое самочувствие. Девушка резко замолчала и, вытащила из кармана ту самую вещь, которую рассматривала, когда я очнулась. Только сейчас я поняла, что это была моя коробка из-под медиаторов, которая лежала в моем нагрудном кармане. Вот только сейчас в этой самой коробочке, прямо в середине, была огромная дыра с одной стороны и сильнейшая вмятина с другой. Очевидно, в нее попала пуля, оставив меня в живых. Маша тяжело вздохнула и протянула мне вещицу, посмотрев прямо в глаза и слегка нахмурившись. Я взяла свою коробку и принялась крутить ее в руках, чувствуя, как синяк на груди отозвался довольно-таки сильной болью. Нахмурившись, я перевела взгляд на девушку и кинула ее прямо в свою собеседницу, которая с трудом, но успела выставить руку вперед и защититься. – Ты соврала мне! Ты, черт возьми, мне соврала! – прокричала я, сжав простынь и вновь ощутив жуткую боль в мышцах. Меня снова одолела дикая обида и боль. Причем, и физическая, и моральная; девушка обманула меня, она даже не рассказала о том, что именно произошло в ее квартире. Она просто-напросто утаила тот поцелуй, словно его и не было вовсе, а мне нужна была правда, тогда я бы все поняла. Опустив глаза вниз, я посмотрела на свою левую руку, которая была в гипсе, после перевела взгляд на правую ногу, так же загипсованную. Разве это все могло быть из-за простой пули?! Вот только пуля сейчас не самое главное. – Ты даже не сказала ничего о той паршивой белобрысой бабе, с которой ты нагло сосалась при мне! – я выплюнула слова прямо в нее, произнося их со всей злостью и обидой, которые только были во мне. Маша же нахмурилась еще сильнее, чем я. – Да как ты смеешь так говорить со мной?! – прорычала она, медленно поднимаясь и нависая надо мной, как огромная пасмурная туча, при виде которой все люди пытаются убежать и спрятаться у себя дома. Но я сейчас не собиралась прятать и скрывать от нее, потому что была возмущена гораздо больше девушки. – Во-первых, она не паршивая и не белобрысая, да и не баба. Не смей так говорить о девушках, с которыми я встречаюсь. Они вообще не должны тебя касаться. Во-вторых, я не сосусь, а целуюсь. И, опять же, делаю это с кем хочу и когда хочу. Ты же, малолетка, никакого отношения к этому и к моей личной не имеешь, я не собираюсь обсуждать с тобой подобные вещи. И всё, что вчера тебе сказала Вера – чистая правда. Да, я люблю ее. Да, ты можешь прогибаться как хочешь, но я никогда не буду с тобой. Да, она сказала все правильно, да она даже назвала тебя правильно! – казалось, что она никогда не остановится и не замолчит, потому что в глазах девушки загоралась все новая и новая обида, уничтожающая меня. По щекам медленно потекли обижающие слезы; я быстро начала хватать ртом воздух, пытаясь успокоиться, чтобы не расплакаться перед ней еще сильнее. Подавив в себе очередной порыв боли и слез, мне удалось с трудом перевернуться на другой бок, уткнувшись носом в стену, не желая больше смотреть на свою собеседницу. – Кать… Катенька… – я почувствовала ее руку на своем плече и услышала, как сильно дрожит голос девушки. – Ясно. Уходи. Уйди, пожалуйста. Да, я хотела покончить с собой из-за тебя, из-за слов той непонятной. И теперь хочу снова из-за твоих этих слов, ясно?! – с каждым словом я говорила все громче и громче, а через мгновение и вовсе разрыдалась, громко всхлипывая и чувствуя, как на подушке образуется мокрое пятно. Содрогаясь всем телом, мне никак не удавалось успокоиться и продолжить говорить то, что я с самого начала хотела сказать. – Д-д-да лучше бы… Д-да лучше бы я умерла! – и вновь громкие рыдания, после которых у меня не выходит сказать ни слова; я просто чувствую, как Маша легонько гладит меня по плечу. – Я же сучка, да?! Это она тоже правильно с-сказала? Уйди.