Взойдёт ли твоё солнце?

      Аллен чувствовала себя выжатой словно лимон. Её плечи ныли и болели.       Наверное, она не отказалась бы от хорошего массажа.       На улице уже третьи сутки лил дождь.       Небо настолько заволокло тучами, что солнце сквозь них просто-напросто не проглядывало.       Неудивительно, что девушка то бесцельно слонялась по особняку, то читала книги, то валялась в постели и набивала пузо едой, не имея возможности и носа на улицу сунуть.       Канда то где-то пропадал, то подолгу торчал в кабинете.       В общем, супруги практически не пересекались.       Наверное, Аллен должна была радоваться такому положению вещей, но кошки скребли на душе у неё. «Неужели так будет всегда? Изо дня в день?»       Скука убивала её больше, чем склоки с Кандой.       Так и хватку потеряешь, и погрязнешь в этом затворничестве, что мама не горюй.       На очередной бал с Кандой и своими потугами девушка собиралась вот уже через два дня. Одежду ей всё же предоставили — служанка принесла несколько платьев на выбор. Косяков и недоразумений более не возникало. Ни к цвету, ни к фасону и стилю было не придраться.       Но эти балы…ох, чтоб их…ещё и на каблуках!

***

      Канда расхваливал её.       Не слово в слово, не осыпая комплиментами, но ясно давая понять всем присутствующим, что на Аллен покушаться — врага нажить.       Девушка посмела допустить мысль о том, что супруг внезапно воспылал к ней, но как только пара оказалась тет-а-тет, своими резкими и беспощадными словами он разрушил сего рода теплые чувства: — Ты так и будешь ходить, да испуганно озираться? Какая же ты рассеянная. А ещё блеклая, словно моль. Где твои аристократические выкидоны?       Тут-то и запиликала тревожная кнопочка в голове у Аллен. Она поняла, что до этого чересчур давала слабину, что позволяла холодной притягательности мужа затмить её, знатную особу голубых кровей. У неё был лимит терпимости, было и чувство гордости, собственного достоинства. А они были задеты.       Этим безродышем.       Этим неотёсанным чурбаном. «Да как он смеет говорить такие вещи? Он…он…»       И, собрав волю в кулак, девушка решила для себя, что хватит валять дурака. Хватит уступать, позволять Канде затмевать её.       Она уже не маленький ребенок, за которым нужен глаз да глаз.       Надо заявить о себе, дать понять, что и она чего-то стоит.       Аллен ничего не ответила на слова Канды, но когда они вновь вернулись к гостям, губы девушки озарила такая ослепительная улыбка, что, казалось, ещё вот-вот и рот лопнет от усердия. — Прошу прощения, что заставили вас томиться в ожидании, — нежно прощебетала она, что даже супруг, державший её под локоть, не ожидал такого поворота и убрал руку.       Он думал, что из-за того, что наговорил, Уолкер, как обычно, будет гнуть свою линию и отказываться подчиняться. А тут такая покорность и смирение.       Неужели дошло?       Или, быть может, девушка что-то задумала?       Словно прочитав его мысли, чуть позже, когда Канда остался с Аллен наедине, она сказала: — Не думай, что я повела себя так только из-за твоих слов. Это тут не при чём.       Юноша и не собирался верить ей на слово.       Себе дороже.       Да и Аллен не казалась простушкой, покорной и тихой овечкой. А если вспомнить Кросса, то вообще начинаешь задумываться о том, а многое ли знаешь о самой девушке. Может, она не так уж и далеко ушла от своего опекуна.       Так весь вечер и проулыбалась Аллен. Да и с гостями с большой охотой общалась, расспрашивая о том, о сём. От такого рвения девушки выделиться чуть ли не подташнивало. У Канды пропала всякая охота принимать участие в этом позерстве, посему он решил вести себя несколько пассивно.       Раз уж хочет трепаться без умолку, что ж, пусть болтает.       Для чего-то же он взял её в жены.       Хотя Аллен своими действиями была недовольна. Ей не то что казалось, что она делает что-то не так, скорее, сложилось впечатление, что у неё всё выходит из рук вон плохо.       Мужчины и их дамы выражали радушие к молодой супруге Канды, но в душе наверняка посмеивались над ней, даже завидовали. И юности, и красоте, и, наверное, ещё много чему. Особенно тому, что она была из Уолкеров.       Когда ещё был жив отец Аллен, Мана, то закатывал такие приёмы и балы, что сама королева бы позавидовала. Он не был накрахмаленно-расфуфыренным господином, наоборот, очень милым и приятным мужчиной. Несмотря на всю свою знатность, мог протянуть руку страждущему. Будь это обездоленный бедняк или же запутавшийся в жизни и самом себе богач.       За это Ману Уолкера любили и ненавидели.       Он не делил людей на классы, не заискивал и не лгал.       Его многие осуждали за подобное, считая братание с простолюдинами чуть ли не преступлением.       Если бы сейчас он был жив, то Аллен не пришлось бы ломать сию комедию, притворяться, что ей нравятся эти люди и этот вечер. Не пришлось бы жить под одной крышей с Кроссом и быть разменной монетой в его азартных делишках. И этот Канда, этот безродыш не стал бы её мужем.       Не потому, что он не привилегированной крови, а потому, что Аллен не любила его.       Без любви девушка не видела самого понятия «брак». За нелюбимого, за того, кого она не знала, к кому не питала хоть толики теплых чувств, Аллен не вышла бы, но жизнь, видимо, решила посмеяться над ней, над её наивностью и невинностью. — Какая у вас прелестная жена! Золотце просто, да и загляденье какое!       Аллен только и могла улыбаться на сего рода комплименты, искоса глядя на то, как реагировал на это Канда. Всё то же нечитаемое выражение лица, безразличие во взгляде, но больше потому, что подобное было для него обычным явлением.       Должен ли он радоваться этому факту или же, наоборот, сердиться?       Раз Аллен набивали цену, то это, безусловно, было огромным плюсом.       Тем лучше для него, для Канды.       Она гарант того, что эта прохиндейская знать не посмеет выдвинуть ему претензии касательно наследования состояния Тидолла.       Пускай играет, очаровывает этих богачей.       Пускай хвалят её и даже завидуют.       Для Канды это плюс.       Для Канды это то, что нужно.       И чем сильней она вольётся в это общество, чем прочней в нём обоснуется, тем больше смысла будет во всей этой авантюре.       Аллен только на бумаге его жена и для этих пижонов.       Как долго всё продлится?       Как долго он будет просто стоять в стороне и молчать?       Аллен всего лишь пленница контракта Канды и Кросса, безвольная рабыня и разменная монета.       А есть ли место здесь…чувствам?

***

      Аллен, крутясь перед зеркалом в своей комнате, примеряла очередные обновки.       Девушка никогда не была модницей, даже не знала ни что в тренде, ни что уже совсем не комильфо. А тут интерес разыгрался. Да и выбрать из чего подвернулось.       Был ли этот жест «доброй воли» за прошедший на днях вечер или же просто так? Поощрение за проявленное благоразумие?       Кто бы ни выбирал эти платья, — а Аллен была уверена, что Канда на горло бы себе даже наступил, лишь бы не копошиться в женских панталонах — вкус у него был и весьма неплохой. Одежда сидела как влитая, шовчик к шовчику и складочка к складочке. Словно шилось специально для неё.       Грех было жаловаться на такие дары. Кросс Аллен никогда и не баловал подарками, а тут…       Хоть что-то подсластило это бренное существование в заточении.       Помимо кипы новой одежды были ещё и туфли. Несколько пар, которые прекрасно гармонировали с пополнением в виде платьев. Также вкупе с этими подарками шли три небольшие коробочки, в которых, как оказалось, лежали украшения.       Аллен даже рот приоткрыла от удивления.       С чего такая щедрость?       Даже под ложечкой засосало от нехорошего предчувствия.       Ладно, платья и туфли, но это?       Больше похоже на откровенный подкуп, но вольна ли она выбирать?       Отказаться или же принять?       Впрочем, вспомнив о том, что Аллен готова была на всё, лишь бы как-то обрести свободу, то призадумалась — а стоит ли давать отворот-поворот?       Тем более все эти финтифлюшки только на руку сыграют.       Одной доброжелательной улыбки и приличного платья недостаточно для пущего эффекта.       Девушка хотела, чтобы даже мужчины в годах начали млеть от её красоты.       Чем больше внимания, тем лучше.       Да и уверенность в том, что кто бы посторонний на неё ни покусился, стоит Канде зыркнуть на него, и проблема сама собой испарится, всё прочней и прочней укоренялась.       Аллен тоже не лыком шита и за себя постоять может. — Юная госпожа, я принесла вам завтрак, — постучавшись в комнату к девушке, сказала служанка, а после вошла в комнату. — Хорошо, оставь поднос на столе, — из-за ширмы, за которой Аллен переодевалась из обновок в свою повседневную одежду, донесся ответ. Дома она предпочитала носить легкое хлопковое платье, больше похожее на ночнушку. — Господин велел спросить, как вам его подарки. — Нормально, — прозвучало несколько сухо, совсем без тени теплоты и удовлетворения. — Всё подошло? — Да, всё отлично. Передай своему господину, что… — потом, чуть призадумавшись, девушка прибавила: — Хотя нет, ничего не передавай. Всё подошло, да и ладно. — Значит, вам не понравилось, — сделала вывод прислужница. — Да что ты прицепилась-то?! — Аллен не выдержала такого принципиального докапывания. — Я уже сказала, что думаю. Так и передай. Слово в слово. А теперь можешь ступать — я хочу побыть одна, — последнее предложение Уолкер произнесла уже спокойно, без тени злости в голосе.       Служанка поспешила быстро скрыться, оставляя Аллен один на один с собой.       Еда уже не внушала аппетита, но, уповая на урчание в животе, девушка смиренно пристроилась на стуле и начала трапезничать.       Манеры у Аллен были как у истинной леди. То, как держалась она, отпивая всё ещё не остывший чай, откусывая кусочек печенья, отправляя в рот одну за другой конфету. То, как девушка взяла вилку и нож, принявшись за омлет, как салфеткой вытирала уголки рта, как приосанилась и даже пережевывала еду. Беззвучно, не чавкая. По крайней мере, Аллен хотела казаться идеальной, иначе бы не оттачивала раз за разом свой аристократический этикет.       Кросс не пытался вылепить из неё леди, не заставлял двадцать четыре часа в сутки ходить по дому с книгой на голове, тренировать свою речь, произношение, делать плисе и постоянно всем и всегда улыбаться. Аллен сама прекрасно понимала, что если не будет воспитывать в себе личность, то так долго не протянет. Да и себя уважать перестанет. Потому подобное времяпровождение разбавляло тоску и скуку, бесконечное одиночество и отрезанность от окружающего мира. Придавало жизни смысл и какой-никакой интерес.       Однажды из-за безысходности и буквально снедавшего изнутри разочарования Аллен решила сбежать из-под гнета Мариана.       Сбежала и позже поплатилась за это.       Реальный мир. То, общество, что существовало за порогом особняка Кросса, оказалось жестоко. Оно не пожалело юную леди, ещё совсем зеленую, молодую, не умудренную жизнью, которая понятия не имела, насколько тяжела и непосильна ноша простого человека. Не такого знатного, привилегированного, как она, а такого, который готов пойти даже на убийство, лишь бы хоть как-то улучшить своё положение. На шантаж, похищение, нанесение телесных.       Она ничего не знала, и это сыграло с ней злую шутку.       Аллен пришлось рано повзрослеть. И из-за внезапной кончины Маны от инфаркта, и из-за того, что произошло после. Вся эта волокита с наследованием, с попыткой найти опекуна, который согласился бы воспитывать шестилетнюю девочку до тех пор, пока она не подрастет, не выйдет замуж.       Девушка тогда-то и поняла, что те, кто окружал её многие годы, пока был жив Мана, оказались не прочь посягнуть на состояние несовершеннолетней наследницы, прибрать его к рукам. Благо, Кросс вовремя подсуетился и вытащил маленькую Аллен из алчных лап подобных хищников.       Наверное, девушка должна быть благодарна ему, но всё же…но всё же сердце не могло не заходиться в болезненной пляске, стоило задуматься о том, а что было бы, если бы она не попала к Мариану. Если бы он не стал её опекуном и просто закрыл глаза на то, что дочь его компаньона осталась сиротой.       Жизнь с Кроссом была далеко не подарком, но это куда лучше перспективы жить на улице, словно бездомная и попрошайка, или, ещё хуже, быть погребенной в сырой и промозглой земле. Разумная часть её так думала, считала, понимала, что из двух зол это лучший вариант. А бунтарство, бурлящее в крови, не могло не мечтать о свободе. Из-под гнета, из плена, из рамок и устоев, от правил.       Аллен чувствовала, что повзрослела, что более не нуждается ни в чьей опеке.       Она хочет свою жизнь, свою судьбу. Не ту, которую ей пытаются навязать, а ту, которую она сама для себя изберет.       Она уже не маленькая.       Довольно диктовать ей каждый шаг, каждое слово.       Канда не имеет права её притеснять.       Она ему не служанка и, боже упаси, не наложница. В безропотные рабыни не записывалась.       Какие бы интриги ни плел Кросс за её спиной вкупе с преемником Тидолла, терпеть это девушка не собиралась. Да и подчиняться тем более. Открытое и беззастенчивое сопротивление ничего не даст, а вот хитрость…       Обвести и Канду, и этих надутых денежных мешков вокруг пальца. Мило улыбаясь, пленять умы этих честолюбивцев и подлиз. Чтоб были если не у ног её, а хотя бы под каблуком.       Аллен заставит считаться с собой. Со своим мнением. С ней как с личностью.       Потому и девушка, забив на нехорошее и даже дурное предчувствие, распахнула коробочку с подаренными украшениями. С минуту глазела на содержимое, которое с толикой искушения и соблазнения поблескивало в лучах проникавшего в комнату солнца. Закусив губу, Аллен с неохотой и толикой брезгливости взяла в руки первое попавшееся — и наименее вычурное — украшение. Не церемонясь с примеркой, девушка, расстегнув цепочку, приложила к шее кулон и путем нескольких махинаций застегнула её, ощутив непривычную прохладу и тяжесть.       Аллен бросила беглый взгляд в зеркало, любуясь тем, как обновка села на шее. Она не знала, что это был за камень, но он так гармонировал с цветом её глаз, подчеркивая их, делая акцент.       Пора перестать капризничать и отнекиваться и просто принимать сего рода дары как должное. Не потому, что Аллен кому-то что-то должна, а потому, что Канда её «муж». И препятствовать этим порывам, значит, втыкать палки в колеса самой себе.       Уолкер не так уж и роскошно жила бок о бок с Кроссом, потому и ждать от своего опекуна каких-то подарков и знаков внимания не приходилось. Не то что бы Мана не завещал девушке ничего, но получить своё наследство она сможет только по наступлении восемнадцатилетия.       Если хочешь что-то получить, то не всегда равноценный обмен имеет вес. Хотя и Аллен пыталась. То там подзаработать и сэкономить, то там, но, конечно же, вложенные усилия не окупались.       Попытка самоутвердиться, вырваться из кандалов заложницы превратилась в один из поводов для Кросса почаще приструнивать девушку. Мало того, что не выпускал из дома, так и отбирал все деньги, что ей удавалось отложить. До копейки.       Девушка злилась, девушка бесновалась, но её негодование с завидным упорством игнорировалось. Порой опекун даже специально подначивал Аллен, распалял её, давал маломальскую возможность проявить себя, а потом тут же отрезал так, словно она сделала что-то не так. Словно позорила его, саму себя и своего покойного отца. Будто была в разы хуже той служанки, что периодически появлялась в особняке и занималась уборкой и готовкой. Делал ли Мариан это намеренно, давая понять Аллен, что в независимости от того, голубых кровей она или нет, особого отношения к себе не заслужит, или же просто, чисто из вредности и даже несколько извращенного удовольствия, что он получал от девичьих потуг?       Аллен всё же упрямо впахивала, за разом раз надеясь предусмотреть те или иные мелочи, дабы не попасться, не дать опекуну и шанса поймать с поличным, уличить в каких-либо махинациях. Никто и не знал, понятия не имел, что такая знатная особа, как она, дойдет до того, чтобы зарабатывать себе на жизнь таким грязным способом.       Нет, она не делала ничего такого, что могло опорочить её чистоту, её невинность.       Девушка всего лишь пристрастилась к азартным играм.       Кросс как-то пригласил в гости двоих своих компаньонов и подозвал Аллен понаблюдать за их игрой, а после, шутки ради, что ли, предложил сыграть партию с ними. Мужчины, естественно, среагировали специфически, рассмеявшись. Они сочли это глупостью, неудачным и бессмысленным приколом. Что, впрочем, с треском потерпело фиаско, как только была сыграна одна игра.       Потом мужчинам даже не до смеха стало. Особенно когда все их хваленые ухмылочки превратились в разочарованные, раздосадованные и обозленные. Губы были так напряжены, а на бледных лицах читалось откровенное бессилие как-либо повлиять на ситуацию. Ни отыграться, ни выиграть уже не казалось возможным. Признание того, что какая-то там малолетняя девчонка, которая впервые в жизни держала в руках карты, раз за разом оставляла их с носом, толкало джентльменов на очередные и даже необдуманные ходы. Что не выгорало, не приносило плодов, лишь усугубляя ситуацию. Так что неудивительно, что в итоге карманы их оказались пусты, а весь «банк» преспокойненько лежал под ладонью прекрасной и очаровательной юной леди. Оказавшейся, к тому же, тем ещё чертёнком.       Покер — азартная игра, и тут главное — вовремя остановиться.       Конечно же, после такого разгрома те мужчины и дорогу в дом Кросса забыли. А всё то, что выиграла Аллен, опекун прибрал к своим рукам, демонстративно отстегнув ей почти ничтожный процент от сего рода заработка. Аллен была бы не Аллен, если бы смирилась с таким положением вещей.       Закапывать в себе такой «талант» она не собиралась, наоборот, хотела найти ему применение, развиваться, продолжать и дальше играть, практиковаться. Да вот отваливать Кроссу какую-либо долю девушка не собиралась, не хотела. Горбатиться на этого проходимца, пьяницу и гуляку желания не то что не было, сама мысль претила, вызывала чуть ли не рвотный рефлекс.       Аллен не была намерена делиться и точка.       Она не знала, был ли Кросс в курсе её альтернативных заработков, когда он, пропадая и на день, и на два, и даже на неделю, покидал особняк, оставляя девушку лишь под присмотром служанки, которой настоятельно велел не выпускать свою горе-воспитанницу из виду. Мог догадываться, но в открытую не говорилось об этом. Что, впрочем, не мешало ему всё также шариться в её комнате и вещах в поисках денег и прикарманивать их себе. А Аллен находила возможность ускользнуть, обвести прислугу вокруг пальца.       Один такой «побег» чуть не стоил ей жизни.       Она была так близка, близка к смерти и унижению, но, благо, что всё обошлось.       Раз за разом, смотря на себя в зеркало, на своё отражение, Аллен вспоминала это. Так отчетливо, будто всё произошло только вчера.       Правда, вместо того, чтобы оплакивать былое, она лишь хмурилась, придавая своему по-детски наивному и мягкому лицу выражение непривычной серьёзности, и из юной, пышущей молодостью леди девушка превращалась в закоренелую старуху.       Аллен не могла простить себе ни своей глупости, ни, тем более, беспомощности, которая сковывала её тело. Безропотное принятие того, что происходило, без грамма сопротивления. Её слова, ровно как и попытки предпринять что-либо, не приносили плодов. Даже наоборот, ещё больше ухудшали ситуацию.       Она никому не могла сказать, никому не могла признаться, рассказать о том, что произошло. Совести не хватало. Будто как клеймо позора на ней, несмываемое, порочащее и её отца, и всю её семью.       Потому Аллен и не любила смотреть на себя в зеркало. Подолгу её взгляд не задерживался, смотря как бы сквозь отражавшийся силуэт.       Она не хотела думать об этом, не хотела вспоминать.       Собственная глупость, бунтарская оплошность чуть не стоила ей её драгоценной жизни.       Жизни, право распоряжаться которой она всё никак не могла отвоевать.       А, впрочем, что она делала бы тогда со своей свободой-то?       Выросла бы такой же умудренной жизнью, хоть и не затворницей, девушкой?       Умной не по годам, со своим взглядом на мир и его перспективы?       После того недокошмара Аллен забросила какие бы то ни было азартные игры. Даже карты в руки не брала, а те колоды, что у неё завалялись, безжалостно сожгла в камине особняка Кросса.       Мариан мог догадаться, что с его подопечной действительно что-то стряслось, но раз она была рядом, целёхонькая и живая, то, значит, его это не шибко-то и касалось.       Проблема разрешилась сама собой, так зачем же лезть и раздувать её вновь?       Аллен Уолкер всё ещё приносила дивиденды и, будучи без каких бы то ни было внешних изъянов, могла стать невестой какого-нибудь богатенького папика, который и с руками, и с ногами, да даже вкупе с кроссовскими долгами забрал бы её и носом воротить не стал.       А мужчины в годах особенно были падки на молоденьких, юных и невинных дев. Наверное, к лучшему, что Аллен не перепала к одному из таких «хищников».       Уповать на снисхождение со стороны Кросса или же башковитость преемника Тидолла, она не знала, но в какой-то степени была благодарна судьбе за такого невзыскательного «мужа».       Он не делал ей грязных намеков, не побуждал к каким-либо вещам, о которых от одной только мысли Аллен оставалось так густо краснеть, что, наверное, ни одна пудра не скрыла бы этого предательского румянца. А ещё липкого страха.       Она ведь ещё совсем ребеночек, который пытается казаться сверх меры взрослым.       Канда не выглядел таким уж охотником до девушек. Скорее, очень даже наоборот, что невольно наводило на мысли: «А всё ли у него в порядке?». Даже не в физическом плане, а, скорее, касательно того, что творилось в его голове.       Аллен хоть и радовалась своей неприкосновенности, но не думать о таких вещах не могла.       Он не то что на неё, на любую другую девушку не смотрел так, как обычно мужчина смотрит на женщину.       Это не пугало, больше вызывало опасения и много чересчур ненужных мыслей, игнорировать которые было совсем непросто.       Откуда у неё были такие обширные познания касательно мужчин?       Она просто наблюдала, подмечала, сама на себе периодически ощущала такие, порой и порочные, плотоядные взгляды.       Аллен была свежа и невинна, и если бы не анализировала всё вокруг себя, кто знает, насколько хватило бы её чистоты и непорочности.       Она хранила себя, рьяно берегла, считая своим первостепенным долгом во что бы то ни стало дождаться того, кого будет всем сердцем желать.       Крутой и решительный нрав вкупе с сентиментальной душой.       Как и многие девочки, в детстве девушка любила сказки, сладкие истории со счастливым концом, где принцесса находит своего принца, а потом они живут долго и счастливо.       Если в данный контекст засунуть Аллен и Канду, то тут вообще всё очень плохо оборачивается. Может, корона и шла воспитаннику Тидолла, но ярлык «принца» был, мягко говоря, чересчур.       До «принца» этому, как Аллен считала, нахалу, как пешком до Индии. Роль не-совсем-злобного-но-всё-же колдуна была бы куда уместней. Ну, или коня.       Кони ведь тоже люди.       Впрочем, сего рода ассоциации отдавали несколько помутненным рассудком, неприкрытой глупостью.       Аллен не приравнивала себя к принцессам: до таких красавиц изнеженных ей было далековато. Да и красавица ли она вовсе?       Скорее, больше ненормальная, не такая, как остальные.       Эти волосы, эта бледная, почти прозрачная кожа.       Да и было то, что в полной мере не давало Аллен даже и мысли допустить о своей привлекательности. Ввиду этого она и избегала слишком часто смотреть на себя в зеркало. Если бы кто узнал, наверное, её и прислугой никуда не взяли бы.

***

      Девочка, а ты знаешь, что такое боль?       Давай поиграем.       Ну же…ну же…       Улыбнись, улыбнись чуть шире.       Куда же ты прячешь свои очаровательные глазки?       Разве я разрешал их тебе закрывать?       Смотри, смотри на меня, когда я с тобой разговариваю!       Смотри прямо на меня.       На меня.       Ах, ты!       Что, вздумала не слушаться?!       А что ты на это скажешь?!       Да-а, смотри, не отводи взгляд.       Видишь, что ты наделала?! А я ведь предупреждал, предупреждал…       Смотри, как пол орошается кровью. Твоей кровью.       Непокорная моя девочка.

***

      Голос, который Аллен была бы рада забыть, вычеркнуть из памяти, и по сей день преследовал её, отдавался эхом в памяти каждый раз, как только взгляд натыкался на это уродство.       На этот шрам, умело и искусно вырезанный на нежной коже.       Аллен умело прятала его, скрывала от всех под слоями многочисленной косметики и митенками, перчатками, которыми постоянно прикрывала свои руки, и рукавами, длиной доходящими до кистей.       Девушке стоило огромных усилий скрывать этот изъян от всех и вся.       А кто посмел бы выказать то или иное неуважение, имел бы дело с самим Марианом Кроссом.       Хоть в чем-то опекун оказался бы полезен.       «Эти мысли ни к чему не приводят, никогда не приводили. Зачем об этом думать, морочить себе голову? Ни легче, ни хуже всё равно не становится и никогда не станет. Я устала. Я просто…без сил».       Аллен была слишком измотана в моральном плане, чтобы сегодня куда-либо ещё идти, на какой-то приём и просто, дабы покинуть свою комнату. Со служанкой неудобно, конечно, получилось, но она сама виновата. Под руку попалась, не более.       И, наплевав на все приличия и свои донельзя идеальные манеры, девушка запрыгнула на кровать, попутно скидывая на пол всё то добро, что её заполоняло. Те платья, те украшения. — Да здравствует хаос! - и, плюхнувшись лицом в подушку, лишь радостно рассмеялась, за этой видимостью, этой фальшью пряча свою истинную боль.       Ту, которой и поделиться ей было не с кем.

***

      Канда вот уже битый час тратил время непонятно на что. Решил явиться к Кролю в его, так сказать, шарашкину контору лично. Естественно, что путь сюда пришлось проделать на своих двоих: экипаж юноша оставил в паре кварталов от этого совсем недружелюбного и захудалого местечка.       А тут никого не оказалось.       Ни Книгочея, ни, пропади он пропадом, самого Бака Усаги.       Вот Канда и торчал тут впустую. Если бы не крайне неотложное дело, которое и привело юношу сюда, в это захолустье, то и ноги бы его здесь не было. Вот ещё, стал бы он зазря и специально искать встреч с этим рыжеволосым прохвостом. Который не то что бесил, скорее, по-крупному раздражал. Тратить на него хоть толику, хоть унцию своего времени Канда не хотел. А приходилось. Если не в ножки кланяться, то битый час уж как ждать. «Клянусь, если в течение десяти минут он не появится, я развернусь и уйду, и плевать, что там и как. Это не стоит подобных ухищрений».       Был ли Лави экстрасенсом, или же на всё воля случая, но он появился по происшествии пяти минут. Как всегда при полном параде и со своей фирменной улыбочкой, за которую Канда частенько хотел того прибить.       Завидев неожиданного гостя, приемник Книгочея даже как-то приободрился и подмигнул ему глазом, не скрытым повязкой.       У него и вправду всего один глаз или это он так, для пущего эффекта себя позиционирует?       Для пущего или нет, сейчас неважно было.       Канда пришел сюда по другому поводу, а не копаться в биографии столь нерадивого субъекта. Личное должно оставаться личным, тем, что скрыто за семью печатями, не касается никого.       Японец держал своё обещание, отстаивал свою позицию, Лави же плевал на такие заморочки и весьма рьяно интересовался, можно сказать, выбивал из собеседника чуть ли не всю подноготную. Делал он это больше специально, чем по неосторожности и небрежной глупости. Для него понимание человека складывалось из множества мелочей, то, как реагировал собеседник на такой весьма прямолинейный прессинг. Как смотрел на тебя, иногда передергивая плечами, то ли на нервном фоне, то ли от сквозившего буквально изо всех щелей раздражения. — Счастливо свидеться, Юу-у, — не скрывая пестрящей и мелодичной в голосе радости, чуть ли не пропел мелодично Лави. — Какими судьбами здесь? Обычно тебя сюда не затащишь. — Я по делу пришел, а не бесполезно лясы точить, — коротко отрезал Канда, считая себя в данный момент выше того, чтобы опять растрачивать свой драгоценный словарный запас на всяких там. Особенно таких, которым сколько раз ни говори одно и то же, они никак не хотят понимать и не внемлют твоим словам. — Как будто когда-то было иначе, — словно измываясь над своим собеседником, только и сказал Лави, за что был удостоен среднестатистического и привычного для «кроличьих» ушей: «Тч».       Впрочем, томить более ожиданием незваного гостя он не стал и открыл дверь, которая и вела в достаточно скромное, убого обставленное помещение, пространства в котором, мягко говоря, было по-жлобски мало. Нахождение в этой, притом ещё и пыльной конторе, заставленной кучей стопок бумаг, с лёгкостью могло бы спровоцировать приступ клаустрофобии.       Канду не волновало, как эта Крольчатина и Книжник тут ютились, ещё и вдвоем. Уличный свет вообще не проникал внутрь: окон просто-напросто не было. Больше напоминало склад какой-то, ну, или старый чулан, в который нередко строгие родители загоняли своих провинившихся детишек отбывать своё наказание.       Если бы юноше сказали, что тут не то что раз в месяц, но и в полгода делали уборку, он бы не поверил. Это место, наверное, вообще не знало, что такое влажная уборка и метла. «Ох, уж эти щепетильные книжные черви».       Любая перестановка, да даже если обыкновенное перо не туда положишь, так потом во век не найдешь в этом творческом хаосе.       Суровая рабочая обстановка, куда уж там.       Посему, громогласно и несдержанно чихнув, Канда как нельзя лучше описал царившую в этом месте обстановку. Заодно и Лави оповестил о том, что у его друга рьяная непереносимость пыли. Ибо тот чихнул ещё раз, и ещё. Сдув при этом с нескольких стопок листы, которые еле-еле и несколько ленно лишь сдвинулись с места, но приписанных им позиций не покинули. — Ах, ты…апчхи…да чтоб я ещё раз пришёл…апчхи…в это…апчхи-апчхи… — не переставая чихать, только и смог выдать Канда, зажимая платком нос. — Да у тебя, друг мой, аллергия! — сделал неожиданное открытие Лави, подняв указательный палец вверх. — Совсем жизнь под крылышком Тидолла избаловала тебя?       Не со зла уколол, поддел, просто пошутил, но Канда был бы не Кандой, если бы не отреагировал, пропустил мимо ушей. — Я тебя сейчас закопаю в этих стоп…апчхи…ках. Если бы кое-кто хоть раз удосужился сделать тут уборку и вообще делал её хотя бы раз в неделю, то ничего такого не было бы. — У меня много работы и без этого, — честно признался приемник Книжника, покосившись на стул, на который поначалу думал предложить Канде присесть, но после, заметив на сидушке пятно от некогда пролитого кофе, передумал, —, но если у тебя есть на примете симпатичная горничная, Юу, то я только за.       Уборка действительно не помешала бы.       А ещё — тщательная ревизия. — Тч. Тебе лишь бы по бабам походить, — слишком очевидный факт, на который Канда вот уже не в первый раз указывал. Хотя и без толку всё. От одних слов проку мало. А не говорить не получалось. Что-то коробило и не давало промолчать. — Тяга к женщинам для мужчины так же естественна, как и потребность в еде, сне, — не растерялся с ответом Лави, взяв поучительно-назидательную ноту. — Здесь нет ничего страшного и предосудительного. Потому он и раздражал Канду. За такие вот речи, за такую вот заумность. Будто каждым словом своим тыкал японцу прямо в лицо, не насмехаясь, а пытаясь если не навязать, то заставить пересмотреть свои взгляды на те или иные вещи. — Просто признай, что ты бабник, и на этом закроем эту тему, — на философствования юноша не был настроен, посему поспешил как можно скорей прекратить эту бесполезную болтовню. Не за этим пришел сюда. — Я здесь не ради этого вопроса. — А что же тогда привело тебя сюда? Я уж было подумал, что ты соскучился.       В довершение ко всему не хватало, чтобы это рыжее чудо набросилось на Канду с обнимашками, но суровый, грозивший испепелить его взгляд, заставил нерадивого самоубийцу попридержать свои невольные порывы. — Только в твоих мечтах, Бака Усаги. А теперь закатай губу обратно и слушай сюда: Что ты знаешь о Ноях?       Кажется, Лави несколько опешил от такого вопроса, потому что, зацепив локтем рядом стоявшую стопку, он отправил в полет кипу бумаг, поднимая в воздух и без того душной комнатушки целую тучу пыли. На что и сам Кроль чихнул, а Канда, благо, вовремя зажавший нос и рот платком, не издал ни звука. — Что я…пчхи…знаю? А что конкретно интересует? Сама семья, её история, связи или их бизнес, то, чем они занимаются? Или, может, интересует кто-то конкретный? — целый шквал вопросов посыпался на голову японца, который даже понятия не имел, с чего стоило бы начать, но, взяв себя в руки, он лишь одарил своего внезапно оживившегося собеседника взглядом, красноречиво говорившим о том, что пустозвонного трепа не потерпит и пускай тот переходит прямо к делу, к фактам, к сути. — Если хочешь знать, то семья у них большая, большинство держится в тени, что порой кажутся сплошным надувательством сведения такого рода. Но, несмотря на этот факт, вся семья действует сплоченно, как единый организм. Пойдешь против одного — считай, что нажил врагов в лице всех её членов. — Расскажи всё, что знаешь. Желательно. — Боюсь, даже мне с моей охотливостью поболтать не то что времени не хватит, сил, но я могу предоставить тебе всю имеющуюся документацию, а ты уж сам разберешься. Правда, есть одна маленькая загвоздка — я не помню, где конкретно хранится этот материал, — Лави просканировал взглядом стоявшие по всему периметру помещения стеллажи, перебирая в голове варианты, куда же он мог деть эти злосчастные бумажки, — но если ты мне поможешь… — Ага, разбежался. Сам решай эту дилемму и без меня. — Какой же ты, Юу, вредина. — Тч. Заглохни. Никто не виноват в том, что ты ничего не можешь найти в этом дурдоме, кроме тебя самого. — Да, да, я понял, — обидчиво протянул Лави. — Кстати, если не секрет, то к чему такой внезапный интерес этой семейкой? Кому-то уже перешел дорогу? — С чего ты взял, что именно дорогу? — Канда ничего конкретного не упоминал о том, что пересекался с кем-либо из представителей этого таинственного клана. Хотя и стопроцентно не мог заявить, что подобного не случалось и это не давало покоя. — Без особой необходимости ты вряд ли бы стал интересоваться этими ребятами. Впрочем, и я уверен, что они уже сделали ход и по своим каналам навели справки о тебе. — С чего такая уверенность?       Всё же действительно стоит не терять бдительности и держать ухо востро. — Интуиция. Да и, думаю, ты уже на своей шкуре ощутил, что за тобой наблюдают, — Лави сделал немногозначную паузу, давая передышку себе и в то же время подготавливая своего собеседника к тому, что скажет далее. — И если не досконально шпионят, контролируя каждый шаг, то следуют по пятам откуда-то из толпы, наблюдая, выжидая. Ты правильно сделал, что пришёл, изъявил желание узнать о Ноях, потому что рано или поздно из пассивных наблюдателей они превратятся в активных деятелей, — решив несколько сбавить градус, разрядить обстановку, приемник Книжника оптимистично прибавил: — Сейчас тебе бояться их незачем.       Канда лишь хмыкнул на подобное предостережение. Надежда на лучшее явно не входила в его планы. А страх казался чем-то вроде издевки, особенно для такого, как он. Скорее, место тут было опасению, не более. — А кто сказал, что я их боюсь? — Если бы это было не так, то тебя бы здесь не было, — прозвучали эти слова с таким знанием, будто бы Лави мог видеть своего друга насквозь. Или думал, что видел. — Нои недолюбливают — даже слабо сказано — Тидолла. И то, что он так внезапно пропал, не может не радовать их, но эту сладостную для них пилюлю обламываешь ты, Юу, его преемник и единственный наследник. Впрочем, думаю, ты и сам всё поймешь, как только получишь ту документацию. За сегодняшний день я вряд ли её откопаю, но мы можем пересечься на днях в городе, и я её тебе передам.       Канда, по сути, никуда не спешил, потому и возражать, подгоняя Лави, он не стал. — Хорошо. Тогда на том же самом месте, где и в прошлый раз. — Заметано, Юу, — японец пропустил мимо ушей упоминание своего имени. Да и если тыкнуть, опять завести эту шарманку, то этот одноглазый негодник и не заткнется вовсе. — Лучше бы тебе тут генеральную навести, а то ноги моей больше в этой дыре не будет, — развернувшись к выходу, Канда уже намеревался уходить, как в спину ему внезапно прозвучало: — Ты…это…за женой бы своей приглядывал. — Тч. С чего бы? — возмутился юноша из-за подобного замечания. — И вообще, тебе-то какое дело? — Я дал тебе дружеский совет, Юу, — протянул Лави, тяжко вздохнув. — Просто не ослабляй бдительность.       Хотел как лучше, хотел предостеречь, но разве ж послушается?       Пока не наступит на грабли самолично, не убедится в том, что так раздражавший его Кроль был всё-таки прав. — Сам разберусь и без всяких больно умных.       Как будто когда-то Канда поступал иначе.

***

      Канда не был особым любителем затяжных прогулок, да и вообще с неохотой покидал стены особняка. Особенно когда Тидолл находился здесь, занимался то делами, связанными с бизнесом, то творчеством.       Свежий воздух, конечно, полезен для здоровья, но когда ты один на один с собой и под ухом не шумят, перед глазами не мельтешат людишки.       А выбираться на природу одному не получалось. Ну, не мог Фрой своего ненаглядного Юу-куна отпустить без присмотра, посему либо сам урывал перерыв, делал незапланированный выходной, либо в компанию тому набивал надоеду-Кроля. На что Канда, чертыхнувшись, запирался в своей комнате, мысленно коря такую чрезмерную опеку касательно своей персоны.       Сейчас же за ним никто не надзирал, не присматривал. Он был волен делать, что пожелает. Да только в воле и этой призрачно-обманной свободе Канда больше не нуждался. У него появились другие дела, заботы. Другая жизнь. Ту, в пределах которой он жил, особо не погружаясь в неё, в её суть.       До экипажа, который юноша оставил, пришлось проделать путь длиною в пятнадцать минут.       Народ, снующий туда-сюда, толкался и пихался локтями. Узкие улочки не вмещали в себя просто-напросто сего людского ажиотажа. Вот, почему Канда невзлюбил всей этой лондонской суеты, этой порой и бесполезной кутерьмы. Наверное, если бы поместье Тидолла находилось не где-нибудь загородом, а здесь, во всей этой бурной и кишащей жизнью столицей, то любая, пусть и самая невинная прогулка превратилась бы в целое испытание. Чего стоит попытка прорваться сквозь эту бесчисленного множества толпу.       Как только Канда добрался до той кареты, на которой и выбрался в город, то без тени сомнений и задней мысли отдал кучеру указание отвести его обратно, в особняк. Весь этот шум и гам Лондона ему изрядно поднадоели.       Слова Кроля всё ещё вспыхивали в сознании юноши.       То, что он говорил про Ноев.       Про Аллен.       Причём тут она?       Какое ему вообще дело до его фиктивной жены?       Эта девчонка, может, и надоеда, но выкинуть что-то более изощренное, то, что могло бы навредить ему самому, вряд ли смогла бы. Иначе ко дну пойдет не только он, но и она.       Что же такое в этих Ноях, что стоило бы их бояться и силиться держаться подальше? «Надеюсь, Кроль всё же подсуетится и передаст мне досье на эту неординарную семейку как можно скорее».       Да только…только уже было поздно что-либо предпринимать и пытаться воспрепятствовать тому, что грядет.       Механизм уже запущен. Игра началась.