На связи!

Светлело. Иван Брагинский, Российская конфедерация, уже давно не спал, ровно как и Петр Брагинский, Ингрия. В 3:42 по Москве в Чите умер миллионный русский, и Брагинский проснулся. Он тоже болел, правда, не так сильно, как его люди. Но в этот раз кашель был ужасен - он не прекращался ни на секунду, даже если задержишь дыхание, каждый вздох причинял невыносимую боль. Казалось, будто в легкие насыпали раскаленные добела железные опилки, да и серной кислоты вылили в добавку. -Еще чуть-чуть, и я выкашляю их наружу, - Иван слабо улыбается и с благодарностью смотрит на Петра - петербуржцу ведь куда хуже, чем ему, а он заботится о нем... Вообще, Ингрия очень сильно изменился с момента смерти Калининграда - стал заботливее, добрее. Это было очень кстати. Нет, Гилберта он ни в коей мере не заменял, но зато... Зато ходить к могиле Калининграда вдвоем было гораздо менее угнетающе. Россия думал, что может обхитрить всех и вся - пока слабые, второсортные страны объединялись в ничего не решающие союзы, Иван наоборот, решил разделиться. Все округа получили полную автономию, заключив соглашение о сотрудничестве и взаимопомощи в случае биологического заражения или войны. В распоряжении России оставалась лишь малая толика былой территории - Москва-область и Калининград. Но по какой-то неясной причине неудачи его бывших территорий все равно сказывались на здоровье Ивана, что порой доводило Брагинского до истерики. Зачем он эти территории отпускал тогда, чтобы продолжать страдать из-за смерти какого-то ликвидатора под Магаданом? Да, Россия чувствовал смерть каждого своего гражданина, погибшего за Родину. Ликвидаторы аварий, врачи, погибающие от болезней, от которых еще не придумали вакцины и не создали сыворотки - всех их он чувствовал независимо от дня, часа и местоположения. Даже во сне Иван теперь слышал лишь истерически - надрывный плач, периодически были слышны крики. Такие "сновидения" доводили до сумасшествия, но Брагинский держался и продолжал жить дальше. Ровно до того момента, как произошла авария на Балтийской АЭС. Дальше началось простое существование. В тот год зима выдалась особенно снежной. Москву в считанные дни завалило по колено, зато гулять теперь было просто волшебно, как в сказке. Иван просто не мог упустить такую возможность, и вскоре они с Гилбертом уже вовсю лепили снежную бабу. Гилберт все еще немного стремался своего нового хозяина (хотя сам его таковым не считал), и эта постройка могла бы сослужить хорошую службу их отношениям. Действительно, после пары минут напряженной и усиленной лепки Байльшмидт вошел во вкус и, блестя немного странными, красноватыми глазами, закапывал Россию снег. Пара снежинок так и осталась лежать, не тая, на белоснежных ресницах Гилберта, но все же завидное большинство досталось белому русскому шарфику. Это было очень мило и безумно смешно. Ровно до того момента, как Калининград внезапно вздрогнул и, тихо ахнув, упал в обморок. Изо рта потекла кровь, лицо сразу стало каким-то болезненно - серым... Жители Калининграда в тот день первый раз в жизни видели черный снег. Произошла серьезная утечка радиации, скоро болезни мутируют, и люди окажутся бессильны перед стихией смерти. Но пока что калининградские дети, после пары минут колебаний, берут черный снег в руки и начинают играть им в снежки, и лишь один человек, в отличие о этих детей касаясь белого снега дрожащими от ужаса и боли пальцами, понимает, что происходит. Происходит конец. Гилберта не стало на третий день. Можно сказать, он просто растаял - его и без этого белое тело с каждым днем бледнело все больше, и на четвертый день Калининград, в прошлом Великий и Ужасный Пруссия, не проснулся, ровно как и половина жителей Калининграда. Неведомая лихорадка сделала свое дело быстро и эффектно. Вскоре Кенигсберг стал городом-призраком. -Если хочешь, мы можем сегодня его навестить. Да, Иван? - Петр осторожно дотронулся до руки старшего брата. Петербург, он же Ингрия, был очень похож на Россию - разве что пониже, послабее... Зато у него точь-в-точь такие же прекрасные волосы, которые он любит забирать в хвост, те же глаза... Правда, в последнее время на него стал оказывать сильное влияние Скандинавский союз, но брата и друга Петр не бросит ни за что. И заботиться будет о нем до самого конца, хоть и сам болен. Уже который день младший Брагинский старадал от головной боли, пару раз даже падал в обморок... А еще на его теле стали появляться гнойные нарывы, большие и безобразные. Если Ингрия выкарабкается и поправится, от них, пожалуй, большие шрамы останутся. Наверное, было верхом неосторожности ухаживать за Россией в таком состоянии - вдруг две болезни смешаются и образуют что-то похуже? Но Петр просто не мог оставить брата одного. Слишком сильно он его любил... Пахло летом. Отчетливо, просто - что-то сладкое, немного тяжеловатое читалось в воздухе на пару с бабочками и птицами. Казалось, что в мире, где есть такая идиллия, просто не может быть места для болезни и, уж тем более, смерти. Но, тем не менее, смерть была - стоило выехать куда-нибудь за Урал, и на дороге начинали все чаще и чаще попадаться беженцы из зараженных регионов. Мертвые беженцы. Но до Москвы зараза еще не добралась, хоть и постепенно зажимала ее в кольцо. Иван и Петр шли по небольшому кладбищу, которое Россия выкупил для своих близких уже давно, еще в дремучем девятнадцатом веке. Теперь ему наконец-таки нашлось применение. Нет-нет, близкие люди у Ивана были и до этого, но все они принадлежали кому-то другому - семье, друзьям, любимым... Гилберт же был личной собственностью Брагинского, хоть и не любил это признавать. И у него были друзья - Германия, Франция, Испания... Но Иван хотя бы раз в жизни решил поступить назло всему миру. Поэтому Гилберт был похоронен здесь. Хитрый и наглый взгляд странных, красноватых глаз, фирменная усмешка - таким все запомнят Гилберта Байльшмидта, Пруссию, Кенигсберг, Калининград... Все таки этот альбиносище был очень странным человеком - с Россией он вмиг становился ласковым и добрым, а улыбался совсем не мерзко. Брагинский все порывался спросить, почему Гил так сильно меняется... Не успел. Внезапно в кармане бесстыдно зазвонил телефон, отрывая Ивана от грустных размышлений о том, сколько всего он не успел рассказать своему самому любимому немцу. -Братик, братик, будь ласка... - похоже, это была Украина. Да-да, это была его сестренка Оля, которую он тоже очень любил. Ей тоже сильно досталось с аварии на БАЭС, судя по ее срывающемуся на плач голосу, все было совсем плохо, - прошу, поговори со мной! Мне кажется, я умираю... - тут Ольга не выдержала и расплакалась. Иван поджал губы и, побледнев, облокотился на прусское надгробие. Гилберт бы за такое обращение с ним, наверное, убил бы... -Сестра, а у тебя в стране все еще растут подсолнухи? - Иван даже не понял, почему спросил именно это. Он мог начать жалеть и успокаивать, мог начать прощаться с девушкой... Но он выбрал именно этот глупый вопрос. -Да, братик, - чувствовалось, что Украина слабо улыбнулась. Прогресс, - а зачем тебе, Ваня? -Давай... Давай мы погуляем там, когда эпидемия кончится, - хотя и ежу понятно, что ЭТО просто так закончиться не может. Нет, были, конечно, оптимисты, которые говорили, что болезнь изживет сама собой, но им не верили. Почему? Потому что то же самое было десять лет назад... - Мы нарвем подсолнухов и понесем их домой. Поставим в вазу, зажарим семечки... Да, Ольга? -Да, Ванечка.... Обязательно поставим, - голос сестры становился все тише, как будто она засыпает. Но Иван не хотел, чтобы его сестра засыпала. Так же умер его Гилберт. -Давай петь? - Петр тихо вздохнул и, стараясь не особо слушать разговоры брата и сестру, прислушался к соловью, - Ще не вмерли України ні слава, ні воля,- голос Ивана дрожал от волнения, Украина же тихо плакала, запевая вместе с братом, - Ще нам, браття українці, усміхнеться доля, - Иван закашлял, но, успокоив предательски заболевшие легкие, продолжил - Згинуть наші воріженьки, як роса на сонці. Запануєм і ми, браття, у своїй сторонці... - дуэт брата и сестры получился великолепным. Интересно, почему они раньше не пели вместе? Просто не было повода... - Душу й тіло ми положим за нашу свободу, І покажем, що ми, браття, козацького роду, - все тише и тише, но Украина продолжала петь. Сил не оставалось совсем... Да, оставалось лишь улыбнуться телефону, который соединил ее с братом в последний раз, закрыть глаза и замолчать, - сестренка, давай заново? Давай? Ще не вмерли України ні... Сестренка, прошу, пожалуйста! Ще не вмерли України... Сестренка... Оленька... Одним дорогим человеком на Земле стало меньше. Покойся с миром, сестренка... Жалко, я не смогу забрать тебя к себе на кладбище... Ребята, поздравьте меня, у меня появилась бета-Нор! Он самый лучший и будет править все мои ошибки. Это здорово...