Rose and Dandelion

Прошло два бесконечно-долгих месяца. Осень тихо шагала по Панему, раскрашивая верхушки деревьев в яркий жёлтый цвет. Солнце совершенно перестало греть. Приходилось кутаться в тёплые вязаные кофты, любезно предоставленные Сноу. Конец сентября был на удивления холодным. Трава совсем пожухла, она больше не серебрилась росой по утрам. В саду почти не пахло грушами, и мне совершенно не хотелось выходить на балкон.  Всё, о чём я могла думать — утекающее время. Но что, что я могу сделать? Ничего. Я бесполезна. Настолько бесполезна, что сама себе ненавистна. Всё, что я делаю, это целыми днями сижу в библиотеке, читая книги; перебрасываюсь парой фраз с Лисой; и плачу. Так сильно, что становится больно дышать. Я не подпускаю к себе никого. Селена отчаялась отвлечь меня. Пит совершенно перестал контактировать со мной. Я часто вижу его в обществе Мадж за завтраком. Они болтают о чём-то, а затем заливисто хохочут. Лишь Гейл, ставший гвардейцем, здесь, во Дворце говорит со мной.  — Твой отец прислал прошлым вечером! — вместо приветствия говорит Гейл, влетая в мою комнату.  — И что там? — безучастно интересуюсь.  — Ему удалось уговорить людей на мятеж, Китнисс! — Гейл кричит, — Наконец-то! К тому же, Дистрикт-4, Дистрикт-7 и Дистрикт-11 с нами! Ты справилась!  — Правда? — в моей душе разгорается пламя надежды, — Если ты сейчас просто шутишь, то я в жизни тебя не прощу. Гейл подбегает ко мне, подхватывая меня на руки. - Мы, что, действительно справились?  — Мы справились! Я смеюсь, впервые за два прошедших месяца, и обнимаю Гейла за шею. В голове бьётся мысль о том, что у нас всё может получиться. Действительно может! В порыве радости я чмокаю парня в уголок губ, он замирает.  — Китнисс… - Да, прости, ты прав. — я смущенно прикрываю глаза, разжимая объятия, — Ты прав. Тепло чужого тела оставляет меня. Я ежусь от холода, по крайней мере, мне хочется так думать. Я игнорирую неприятное чувство в груди, отдаваясь такой приятной, греющей надежде.  — Так… — я прочищая горло, — Когда они планирую начать? Гейл вздыхает, протягивая мне письмо.  — Никто не поймёт его лучше, чем родная дочь. Вперёд. Я затворяю за Гейлом дверь, и падаю на кровать, сжимая в руках письмо.

«Привет, Птичка! Я не буду говорить о том, что скучаю. Ты ведь и так прекрасно это знаешь. Я пишу, чтобы сказать, что мы готовы. Лишь только снег укроет склоны горных вершин, мы начнём. Будь храброй, милая. С бесконечной к тебе любовью, Охотник.»

В письме нет ничего особенного, но я, почему-то, плачу. Слёзы капают прямо на бумагу, размывая чернила.  — И я люблю тебя, пап. — шепчу я, прижимая письмо к груди. С чего я стала такой чувствительной? Это совсем не поможет мне в том положении, в котором я нахожусь сейчас. На войне нет места состраданию? Но, ведь, войны и продолжаются из-за того, что люди не умеют сострадать. Я так запуталась… Что правильно? Убийства ради развлечения? Убийство ради сохранения чужих жизней? Кому-то придётся умереть. Голодные Игры уже начались. Они здесь, прямо во Дворце. И участвуют в них не просто два участника. Целая страна встала на ту, или иную сторону. Но победит лишь один. Я обязана выиграть ради Прим. Всё, чего я хочу, это спасти сестру. Я знаю, что Сноу не упустит возможности потрепать мои нервы. Он с самого начала возненавидел меня. То ли из-за того, что из самого бедного Дистрикта Панема — неудачница, а Сноу ненавидит неудачников, мне ли не знать. То ли из-за того, что видел во мне угрозу. Но что я могла знать тогда, менее полугода назад? Чем его так напугала обычная девушка из далёкого Дистрикта? Я утираю не высохшие слёзы с щек рукавами огромного бежевого свитера. Жалким видом никого не удивишь. А вот стойкость часто вызывает восхищение. Я думаю, что пришло время поговорить с Питом. Мы обещали, что поможем друг другу. Сейчас самое время. Я заплетаю волосы в небрежную косу, и выскакиваю в коридор. Здесь очень холодно, эти красные бархатные ковры совсем не спасают. Я, босиком, плетусь к лестнице, кутаясь в тёплый свитер. И куда же мне идти дальше? Он может быть в библиотеке. А может, вообще, где-нибудь в саду. Решаю проверить библиотеку первой, и такими охотничьими шагами движусь по ступенькам. Я слышу девичье хихиканье на ближайшем лестничном пролёте, и останавливаюсь, не решаясь идти дальше. Смех затихает, и им на смену приходят частые вздохи. Я выгибаюсь от отвращения, и хочу спуститься вниз, чтобы убедится в собственных догадках, но застываю:  — Тебе не холодно? — вечно заботящийся обо всех вокруг Пит. - Нет, милый. Я узнаю этот ядовито-сладкий голос везде. Мадж. В груди шевелится какое-то неприятное чувство, и я, повинуясь неожиданному порыву, выбегаю вперёд. Пит отталкивает Мадж за спину, инстинктивно защищая. Я поражено смотрю то на него, то на неё. Все эти два месяца непрекращающихся душевных терзаний я не думала о том, что чувствует Пит. Я забыла о нём. Я совершенно не замечала лежащей на поверхности правды.  — Я… — язык заплетается, непонятное мне чувство клокочет в груди, — Я не хотела помешать, простите. На глаза, почему-то, наворачиваются слёзы. Я закусываю губу, чтобы не разревется, и гордо поднимаю голову, проходя мимо. Пит провожает меня удивлённым взглядом, и протягивает руку, пытаясь схватить меня.  — Не трогай! — рявкаю я, — Не трогай меня! Пит испуганно одергивает руку, а я взлетаю вверх по лестнице. Я плетусь к своей комнате, пытаясь проглотить ком непролитых слёз. Ревность взрывается во мне подобно фейерверкам. Громкая, сильная, яркая. Незнакомая. Мы ничего друг другу не обещали, верно? Мы лишь друзья, Пит может целовать кого угодно. Так почему же я так остро реагирую? Почему всё внутри сжимается, когда я вижу на лице этой чёртовой Андерси улыбку, подаренную Питом? Почему мне хочется разбить что-нибудь, когда вижу, как глаза Мелларка искрятся чем-то до боли знакомым, но таким далёким?  — Почему я, чёрт возьми, должна решать все проблемы в одиночестве?! — кричу я на собственное отражение, опираясь ладонями на мраморные стенки раковины, — Чёрт бы побрал всю их семейку! Проблемы, проблемы, проблемы, и больше ничего! Я размахиваюсь, и со всей силы бью кулаком в собственное отражение. Стекло разбивается на сотню мелких кусочков, со звоном падая на пол. Этот звук внезапно отрезвляет, и я оседаю на пол. Осколки серебрятся в последних лучах заходящего солнца, лучи которого проникают сквозь тонкое стекло огромного окна. Я обнимаю свои колени руками, и светлые штаны медленно пропитываются кровью. Бордовые пятна расходятся отвратительными следами от колена до лодыжки. Рука ноет от боли, но мне плевать. Сейчас, сидя среди этих осколков, окруженная металлическим запахом собственной крови, я наконец понимаю, что делать. Мятежи ничего не дадут, лишь отвлекут внимание. Всё те же бесполезные смерти. Пока Сноу жив, Игр не отменить. Пока Сноу жив, я не избавлюсь от проблем. Пока Сноу жив, я не смогу жить спокойно. Я убью Сноу. *** Я просыпаюсь из-за громкого стука в дверь.  — Сейчас! — хриплю я. Стук становится настойчивее. Мне хочется открыть дверь, и из-за всех сил врезать тому, кто стучит. Я тут же вспоминаю про руку, и брюки. И как я вообще оказалась на кровати? Я отворяю дверь лёгким движением руки, запуская в комнату холод и разъярённого Пита. Он смотрит на меня, внимательно разглядывая моё лицо. А всё, о чём я могу думать это то, что моя штанина пропитана кровью, и то, что это довольно сложно не заметить.  — Я на минуту. — пищу я, убегая в гардеробную. Салфетки. Платье. Или брюки. И шарф, чтобы прикрыть руку. И дверь в ванную открыта! Суетливо бегая по комнате, я наконец останавливаюсь, случайно пробегая мимо зеркала. На мне совершенно чистая одежда, рука перемотана аккуратной бинтовой повязкой. На лице не признака бесконечной усталости.  — Чёрт, что происходит?  Я, что, забыла целый вечер своей жизни? То есть, я действительно ничего не помню. Совсем. Почему на мне другая одежда? Кто перебинтовал мою руку? И как я, вообще, оказалась на кровати?  — Китнисс, ты не можешь сидеть там вечно! — я никогда слышала столько злости в голосе Пита, — Или ты выйдешь сама, или мне придётся вытаскивать тебя оттуда! Это звучит смешно, но я почему-то чувствую в этом серьёзную угрозу, потому тороплюсь вернуться в комнату. - Ты, что, сошла с ума? — Пит кричит, его глаза сверкают, — Почему меня будят среди ночи, и говорят, что ты лежишь в госпитале из-за большой потери крови?  — Погоди, что? — я прыскаю, пытаясь сдержать смех, — Ты хочешь сказать, что я правда забыла целый вечер своей жизни, потому что находилась под присмотром врачей?  — Китнисс, ты действительно идиотка, или притворяешься?! — Пит надвигается на меня, прожигая холодным взглядом, — Ты пролежала три дня! Три!  — Ты шутишь. — серьёзно отзываюсь я, складывая руки на груди, — Я бы запомнила хоть что-то из этого.  — Да ты чуть не умерла! — он хватает меня за локоть, и тянет на себя. — Изрезала осколками всю свою руку! Да как тебе только в голову пришло… Я чувствую, как ноги подгибаются, и хватаюсь за Мелларка, как за спасательный круг.  — Но я не помню. Не помню ничего. — я шепчу, пытаясь держать себя в руках, — Лишь осколки, сверкающие под солнцем. — я хмурюсь, пробую вспомнить что-нибудь ещё, но тщетно, - Я, что, схожу с ума? Я сжимаю в ладони пиджак Пита, и, кажется, слышу, как трещат швы. Пит молчит, прижимая меня к себе. Меня впервые пугает тишина. Она больше не кажется уютной. Она больше не приносит теплоты и спокойствия.  — Всё будет хорошо. — Пит укачивает меня в своих объятиях, как ребёнка, — Всё будет хорошо. Он повторяет это как мантру, пытаясь убедить не только меня, но и себя. Я хочу спросить что-то важное, но никак не могу вспомнить что, потому что мои глаза медленно закрываются. Я почти засыпаю, когда слышу:  — Ты даже не представляешь, насколько мне нужна.