Fallen grandeur

Спать, сидя на подоконнике, холодно и неудобно. На дворе вроде как весна, но мы не на ласковом западе, а в Сибири, и поэтому тепла ждать не приходится. Я выкуриваю за ночь по тринадцать с половиной сигарет, стряхиваю пепел в снег и царапаю кривым, но ещё не ржавым гвоздём на стене фразы на своём языке. Я не могу заснуть. Ведь русский в двух метрах от меня. Иногда я чувствую его взгляд. Долгий, отвратительно пронзительный. Мне становится не по себе и ещё холоднее, я поджимаю под себя ноги в попытке согреться. Гвоздь упирается остриём в ладонь слишком сильно. В утреннем блёклом свете я подсчитываю ранки на ладони. И всё из-за этого коммуниста. Сегодня с утра русский меня пугает, подкрадываясь абсолютно неслышно и опуская руку на плечо. Я с отчаянно стучащим в груди сердцем шиплю ругательство и оборачиваюсь: — Чего тебе?! — Не кури, — просит сонно, и я теряюсь. Со сна этот русский совсем другой. Его лицо почти безмятежное, почти без следа истощения и безумия, и я не узнаю его такого, я уже давно не помню его таким. — Не указывай мне, — мой голос ровен, а сам я почти невозмутим. Это радует. Моё поведение всё ещё поддаётся контролю, когда русский ублюдок меньше, чем в двадцати пяти сантиметрах от меня! Только вот я не знаю, плохой это знак или хороший. — Мой дом — мои правила. И да, тебе же лучше. Наташа и Оля не терпят курящих. Так что подумай, Гилберт, хочется ли тебе рисковать, — усмехается Брагинский. Его вторая рука треплет меня по волосам, и в этом жесте так много липкой фальшивой ласки. Мои ноги немеют, а язык прилипает к нёбу. — Да мне плевать, — наконец выдавливаю я, но сигарету тушу, а затем выбрасываю в окно. — Мне — нет, — щурится русский. Я смотрю на него, не моргая, и уже не вижу того ребёнка, что стоял передо мной какие-то две минуты и тридцать семь секунд назад. Мне становится страшно до того, что ноги подгибаются. Страх не от угроз Брагинского или перспективы жестокой расправы надо мной Беларуси, нет. Я боюсь этой его переменчивости. Слишком сложно жить в доме с нестабильным человеком, особенно, когда вы — лютые враги, когда каждое ваше прикосновение друг другу — пытка для кого-то из двух. — Твои проблемы, — жму плечами я и сжимаю пачку в кармане брюк крепче. Брагинский смотрит на меня несколько другим взглядом. Исчезает мягкая угроза и остаётся только вымершая, вымерзшая синева. — Сегодня ты без завтрака. — Повторяет мой недавний жест — жмёт плечами, неторопливо одевается, долго и тщательно поправляет шарф на шее и покидает комнату. Я позволяю себе, наконец, расслабиться и сгорбить спину, опираясь о подоконник. В присутствии этого грёбаного коммуниста никогда не получается вести себя естественно.

***

Впоследствии меня лишают и обеда. Мне отчего-то феерически наплевать на всё это. Брагинский отправляет меня в библиотеку убирать книги по шкафам и сортировать те, что требуют реставрации. Изначально я действительно пытаюсь делать, что-то расставлять, но в итоге плюю на это дело, просто пролистывая книги. Это оказывается довольно интересно и помогает отвлечься. Ольге отчего-то меня жаль. Я знаю, что я ей не нравлюсь, и не понимаю, какого чёрта она приносит мне наспех сделанные бутерброды. Милосердие? Вот же чушь. Однако подачку принимаю, так как не знаю, что ждёт меня завтра. Брагинский никогда не говорит, что будет потом, никогда не говорит что-то вроде: «Давай перенесём это на завтра, а то сегодня слишком много дел». Как будто он не верит в будущее. Или как будто не обещает мне его. А самое дерьмовое то, что я тоже в него не верю. Мне кажется, что всё может оборваться именно в эту секунду. И я улыбаюсь, как психически больной. Мысли с каждым днём всё глупее и глупее. И с каждым днём моё величие слабеет. Что бы я ни делал, как бы ни кричал и ни бился, оно бледнеет, исчезает. Дерьмодерьмодерьмо. С томиком русских стихов в руках я засыпаю в жёстком кресле. Всё тело будто налилось свинцом, и я не могу двинуться, но зато дрожу, как в лихорадке. Я уверяю себя, что это от холода, а не от дикого нежелания, чтобы кто-то нашёл меня здесь такого — слабого, беззащитного и — чёрт возьми! — почти сдавшегося. Отвратительно. У Брагинского странный дом. Я в нём ломаюсь, перекраиваю себя на новый лад и делаю то, что раньше бы никогда не сделал. Правду Англия говорит. Этот чёртов русский — проклятый демон. Что он делает с людьми? Что он делает со мной? Чёрт возьми, как же это всё… Вдох. И выдох. Тише, Великий, не будь истеричкой. Просто дыши спокойно. Это ведь несложно?

***

То, что я просыпаюсь там же, где и заснул, не может не радовать. Тело ломит из-за неудобного положения, в котором я провёл несколько часов, но настроение, что удивительно, сдвинулось на пару единиц вверх по оси ординат. Кое-ка разминаю ноющие мышцы, обходя перебитое в тюрьме колено, и иду в ванную. Спать хочется дико, но мне почему-то кажется, что никто не позволит мне поспать ещё часика два. Поэтому остаётся сгонять сонливость проверенным народным методом — умыванием ледяной водой. Зыбкое ощущение радости внутри решительно стремится к минус-бесконечности, когда я натыкаюсь на Брагинского, зябко кутающегося в шерстяную кофту, сидящего на краю ванны и чистящего зубы. Слава Старому Фрицу, русский не говорит ни слова, только провожает леденящим душу взглядом и начинает чистить зубы усерднее. Мне, к слову, тоже не помешало бы, но пока приходится обходиться полосканием рта ледяной водой, от которой ноют дёсны. Я кручу вентили и подставляю ладони под струю воды, неслышно выдыхая, — пульсирующая боль в запястьях постепенно утихает. Затем я, набрав полную грудь воздуха, выплёскиваю себе в лицо воду и снова выдыхаю, склоняясь над раковиной. Брагинский всё это время делает вид, что смотрит на полотенца, что белы и чисты как на подбор, но я-то чувствую его взгляд. Я не знаю, почему он за мной так часто наблюдает, но меня это начинает уже не пугать, а бесить. Я не могу, абсолютно не могу выдерживать этот взор (и кто бы знал, почему)! Мои нервы сдают тут же, в ванной. Я усердно тру лицо полотенцем, нервно дрожащими пальцами вытягиваю из помятой и потёртой пачки сигарету и поджигаю её, тут же затягиваясь. Сердце замедляет свой бег, а в голове становится ясно и пусто, но тут же она слова наполняется спутанными и оборванными мыслями. Мою руку, тянущуюся ко рту, останавливает чужая, влажная и холодная, крепко сжимает; сигарета ломается, и её часть падает на пол, теряя пепел. Я ничего не понимаю, растерянно провожаю обломок взглядом, а потом, вновь набрав побольше воздуха в лёгкие, собираюсь хорошенько врезать Брагинскому, но останавливаюсь [почему же я останавливаюсь?!], слыша усталые слова: — Да не кури ты, идиот. И я в этот день действительно не курю.