Зараза

Я не помню, сколько дней я пролежала в просторной палате с окном, что выходило на тайгу. Дня три или четыре. Ко мне так же приходили врачи и медицинские сестры – кололи различные препараты, название которых я не знала, занимались со мной ЛФК, делали массаж и пытались накормить. Моя температура то повышалась, то понижалась – её измеряли каждый час, но цифры мне не говорили, я чувствовала это всё сама по себе. Основная проблема этой болезни была именно в температуре. Приходил Степнов, гладил меня по голове и говорил, что «всё будет хорошо». А ещё он по чуть-чуть рассказывал об этой болезни. Её назвали «пилопрестигия» или «красная лихорадка», потому что температура тела держится такая, при которой люди просто не выживают. Денатурация белков начинается при температуре 45-60 °С . Врачи уже пересмотрели кучу трудов по этой тематике, где-то пишут, что это происходит при 50-ти, а где-то, что обязательно выше 56, но для человека всегда считалась опасной температура в 40-42 градуса. Мой пик был в 49°С, то есть я давно должна была умереть. По идеи, у меня уже должна была свернуться кровь и к чёрту расплавится всё моё ДНК. По какой причине этого не произошло – не ясно. Кто-то умирает от этой заразы при температуре в 37.°С, а кто-то держится дольше. Степнов сказал, что в этой больнице был пациент, который в судорогах погиб при температуре в пятьдесят один градус. Здесь всем пациентам дают как витаминки жаропонижающие таблетки, вливают заменители крови, вкачивают противовирусные и ради профилактики дают антибиотики, потому что организм и так слаб и с любой слабой инфекцией не справится. Сам источник этой болезни является какой-то вирус и он очень часто мутирует, на много быстрее, чем геном гепатита С. В каждом из пациентов этот вирус начинает видоизменяться по своему и врачи ежедневно получают по несколько штаммов этой инфекции. Лекарства не было. Антибиотики с известными противовирусными не помогали. Болезнь передавалась воздушно-капельным путём, а нулевой пациент оказался в центре Москвы, поэтому там уже произошло несколько волн паник, массовых демонстраций и прочих волнений, из-за чего пришлось экстренно эвакуировать заболевших куда подальше. Туда, докуда добраться будет не просто обычным людям. То место, которое будет охранять и сама природа и куча военных. Это просто тлен. Лекарства не было. Изменения в крови вызывали сенсибилизацию на множество факторов, в том числе других лекарств и в итоге использование половины лекарственных препаратов стало невозможно. Лекарства не было. Выживших не было. Были те, у кого были временные улучшения состояния организма. Было огромное количество погибших и их не хоронили. Их тела подвергали кремации, а прах оставляли здесь. Ни тела, ни даже останки человека не доставят родным. Я больше никогда не увижу маму и папу. Я не сдержала обещание – я не вернусь к дедушке. Хотя мне не дают возможности связаться с родственниками, поэтому у меня даже нет доказательств того, что они сами до сих пор живы, а не заразились и сами не погибли уже, или находятся так же как и я в подобной больнице. Я больше никогда не увижу своих друзей. Хотя, может, половина моей школы так же уже погибла или находятся в соседних палатах. Больше никогда. НИКОГДА. Вы задумывались глубоко над словом Ни-ког-да? Оно такое же необъятное, как если представить обычному человеку размеры вселенной. Где её край? И если есть край, то за ним что-то должно же быть? Невозможно ведь представить «ничего». Не может быть ведь «ничего» - что-то да должно быть – пустота, вакуум, параллельные вселенные. Но если там есть что-то, то это уже не край. Можно представить себе модель, что ты идешь, например, к этому краю, и чем ты к нему ближе, тем ты становишься меньше. Тогда ты никогда не дойдешь до края. НИКОГДА. Слово «Никогда» - это как вселенная для меня. Я – никогда.