Зараза

Время эфемерно. А когда ты находишься далеко от цивилизации, за окном нет шума проезжающих машин, разговора людей, шаркающих мётел дворниками, то мир будто замер. У меня дома в коридоре висели старые дедушкины часы, и утром их особо слышно не было, а вот вечером воздух разряжался и ночью они были самым громким предметом в квартире. Иногда я лежала у себя в спальне и слышала, как они на всю квартиру будто кричали «ТИК. ТИК. ТИК». Просто «тик», без «так». Но время ощущалось, я чувствовала, как эти часы отсчитывали время и отсыпали по секунде. Здесь нет часов. Их не слышно и не видно. У персонала, безусловно, они были, но я их не видела. Я пыталась проследить закономерность прихода своего массажиста и врача лечебной физкультуры, но так и не смогла этого сделать. Будто здесь время остановилось. Тишина. Только её нарушают неспешные шаги врачей и медсестер и еле слышный шум фильтра воздуха. Здесь нет времени. Здесь только всёпоглощающая адовая жара. И я не помню сколько я уже здесь. Времени нет. Вот я лежала у себя в палате, а потом приоткрыла глаза и увидела, что лежу в ванне, которая полностью была заполнена льдом. Я попыталась пошевелить пальцами, но они онемели, что начало приводить меня к истерике, но подошёл Виктор Михайлович и погладил по голове: - Всё, всё, успокойся. Тебе уже лучше, видишь? А то в себя уже два дня не приходила. Сейчас отправишься к себе в палату и будет тебе получше, хорошо? – Он говорил это так по доброму, по хорошему, но он больше просил меня о том, что бы мне было хорошо, а не утверждал это как профессионал. Меня отвезли обратно в палату и там я пролежала опять какое-то количество времени. Часов? Дней? Недель? Месяцев? Какая разница? Я открывала глаза и вдруг понимала, что я вся покрыта различными трубочками и лежу в реанимации, потом я оказывалась в своей палате. Я перестала контролировать не только время, но и пространство. Да и зачем? - Побольше пей жидкости, – как-то сказал Степнов: это пойдёт тебе на пользу. - На какую пользу? - Температура снизится, легче будет. - А какой смысл?! – со слезами спросила я: Это лишь симптом, болезнь это не лечит. - За то не даёт умереть в страшной агонии. - А может, я хочу умереть, – подытожила я: Я так устала. Я не понимаю, сколько я здесь нахожусь. Я не ощущаю саму себя. Я не понимаю что здесь происходит. Я только очень сильно устала. - Успокойся, – попросил Виктор. - Посмотрите на мои руки, – жалостливо попросила я: какие они худые, мне кажется, что даже кости уже начали иссыхать. Мне больно лежать на спине, и сидеть на попе, потому что вся подкожно-жировая и мышечная масса просто самоуничтожилась. Мои руки и ноги все в синяках… - я протянула руку к нему, а из глаз полились крупные слёзы. Венфлон мне перетыкали много раз и иногда после себя оставляли синяки и это были не проблемы медицинского персонала, это было из-за того, что мой слабый организм не выдерживал, и капилляры просто начинали взрываться и рваться при каждом не большом прикосновении и тем более проникновении иглы. А венфлоны не должны находится в вене долго – от трёх дней до недели, это уже зависит от самих инструментов, в зависимости какие они. - Успокойся и не плачь, – тихо сказал Виктор Михайлович и начал гладить меня по моей худенькой руке: ты – наша надежда, наш маленький свет. Ты если выздоровеешь, то подаришь надежду всему человечеству. - А я устала. Устала быть вашей подопытной и вашей надеждой. Я хочу, что бы всё закончилось. Я устала он уколов. Устала от этой еды. Устала от ваших фраз, которые не помогают. Устала от запаха хлорамина. Я устала от такой жизни, даже не жизни, а существования. Я хочу, что бы всё закончилось. Я – усталость.