Зараза

Свежий воздух, заполненный ароматом хвои. Лёгкий ветерок раздувает волосы и ласкает лицо. Впервые я чувствую псевдо-привкус счастья. Я делаю шаги своими худенькими ножками и боюсь споткнуться об корни деревьев. Какой красивый лес! Девственная природа, не тронутая человеком и техногенными факторами. Где-то слышно птиц, вокруг меня летает мошкара, но даже она радует своим существованием. Я гуляю по лесу. Гуляю. По лесу. Смакую только одну эту фразу. Улица. Свежий воздух. Можно подойти к дереву и приложить руку. Можно почувствовать его кору на ощупь. Можно подобрать шишку и вертеть её в руках. Можно даже найти смолу и перебирать липкое вещество на пальцах. Корни деревьев давно уже вышли из-под земли, так что споткнуться об них и упасть тоже можно. Мне стало якобы лучше, а погода уже совсем разошлась, как только вокруг растаял снег. Персонал решил, что нам можно дать пройтись погулять вокруг больницы. Степнов вышел вместе со мной в своём защитном костюме, а мне дали тёплые штаны, толстовку и шапку, которую я тут же сняла. Меня не интересует его волнения за меня. Хочу прочувствовать эту свободу. Я чуть меньше года была взаперти. Я хочу это прочувствовать. Поэтому я попросила Витю отойти от меня подальше, что бы его защитный костюм не мозолил мне глаза и не портил настроение. Ведь этот лес такой естественный и прекрасный. Этот воздух такой сладкий! Кислород заполнял мои лёгкие и мозг, из-за чего голова начала ходить кругом, но я пыталась не обращать на это внимание. Солнце! Солнце такое не яркое, но приятное. Оно нежно кладёт на моё лицо свои тёплые лучи, делает это даже сквозь мощные ветви деревьев. И правильно делает. Красивое солнце, такое ослепляющие, что в глазах начинают плавать точки. Прекрасная красота, которая кружит меня вокруг своей оси. Кружит и прислоняет к одному из деревьев. Кружит и заставляет меня закрывать глаза и плакать. Плакать и смеяться. Смеяться и падать на землю. Лежать на земле и крутиться, потому что так хочет моя голова. Степнов подбегает и говорит что-то про мой обморок, но он не понимает, что я была в экстазе. Настоящем, полноценном экстазе от того, что не ценила за свою не долгую жизни и от того, чего больше не увижу. Спасибо. После я проснулась в реанимации – опять без окон, меня окружали только приборы, которые умели пищать. Никакого понимания день сейчас или ночь. В какой-то момент даже стало жаль. Давно я не жалела о том, что я не знаю какое время суток сейчас. Потому что, обычно, понятия «сейчас» в этом хосписе не было. В реанимации я пролежала не долго, буквально сутки, если судить по завтракам и обедам, что привозили мне. Меня вскоре перевели, но не в мою обычную палату, а в специальный бокс. - Что случилось, что меня не перевели в обычную палату? - Теперь это твоя обычная палата, – ответил Степнов: тот корпус закрыли на карантин. Будут полностью обеззараживать в течение нескольких недель. Я промолчала и посмотрела на него. Он был в своём привычном защитном костюме, но я видела, что он будто изменился. Я видела по нему, что что-то случилось. Я смотрела на него, а он перебирал записи моего ежедневного журнала, в котором отмечалась моя температура, давление, количество выпитой жидкости и количество жидкости, которое я выделила. - Ну, так, а что случилось в итоге, что решили закрыть на карантин? - Просто профилактика. - Профилактика проводится до заболевания. А у нас тут все болеют. - А ты не думала, что если в больнице постоянно какая-то инфекция, то профилактику нужно проводить для того, чтобы не было повторного перезаражения и не заболели сотрудники? - Значит для этого во всех городах всего мира инфекционные корпуса каких-нибудь инфекционных больниц полностью закрывают на несколько недель? Вы всё врёте. Витя тяжело вздохнул и сел на стул, что стоял у моей кровати. - Произошло ЧП. Один из пациентов решил покончить с собой, вскрыл себе вены, а перед тем как окончательно уйти из жизни, пробежался по всему отделению и оставил везде на полу и стене кучу своей крови. И сделал это специально, – он замолчал, посмотрел на меня и добавил: Но он уже был не в себе. Будто это что-то меняет. Мы все не в себе. Он, наверно, самый правый бал, когда решил с собой покончить и просто своей кровью хотел даже помочь нам. - Кто это был? - Какая разница? - Скажи мне. Я теряю близких мне друзей даже здесь. Скажи кто на этот раз. - Ирина Широкова. Ирина. Ира. Ирисинка. Рыжулечка моя. Яркая девушка, которая решила даже уйти по яркому. - Молодец. – ответила я. - Что, прости? - Ну, а что не понятного? Мы здесь пропали навсегда. Мы уже мертвы. В нас депрессия бултыхается вперемешку с паническими атаками. Мы не будем жить. Я никогда больше не увижу своих близких. Никогда не пойду в театр или кино. Я никогда не поем чебуреков с рынка. Я никогда не надену платье на свой выпускной. Мне никогда не подарит мальчик цветы. Я никогда не поцелуюсь и не узнаю что это такое. Я всё время откладывала, знаешь ли. Думала – «сохраню себя, не буду как мои ровесники сосаться за гаражами, буду хранить себя для того, в кого сильно влюблюсь». Я не узнаю что такое прикосновение от любимого. Что такое заняться любовью. Что такое танцевать на свадьбе подруги или говорить «да» на своей свадьбе. Я никогда не узнаю что такое ссоры со своим мужем и битые тарелки. Я никогда не смогу прийти на могилы к свои родителем и поставить кулич на их могилу в родительский день. Я никогда не буду успокаивать подругу, которую бросить парень. Я никогда. – я замолчала. Оглядела палату, жестами показала это помещение: Никогда, потому что я здесь. В чём смысл? В том, что мы якобы какие-то особенные? Да плевать я хотела на ваше отношение ко мне как к особенной. Я жить хочу. Хватит меня сказками кормить о том, что я вылечусь. НЕТ. Степнов молчал, а потом встал и начал расстёгивать воротник. - Витя, что ты делаешь?! Он снял свою защиту с головы и я увидела его печальное лицо. Я прикрыла рот и старалась не дышать: - Нет. Ты заразишься! Но он не слушал. Я помню как в замедленной съёмке: он снимает костюм, перчатки, даже сапоги, а я в это время чувствую, как сердце колотится по сто ударов в минуту. Как дрожат мои руки, а он садится рядом на кровать и берёт так нежно-нежно руки и начинает гладить их, приговаривая: - Если уже всё действительно не важно, и действительно на всё наплевать, то почему ты так нервничаешь? - Заразишься… - захлёбываюсь я в своих словах, а он так аккуратно убирает мои руки, ласково берёт в свои ладони моё лицо и нежно целует: - А какая разница, Леночка? Мы не можем это вылечить. Даже сильнейшие препараты этой заразе нипочем. Я так же не вернусь в тот мир, пока не смогу вылечить вас. А если вы не хотите, то какой в этом смысл? Ты же должна понимать, что 50% успеха выздоровления пациента зависит от его психоэмоционального состояния и если он не хочет лечится, то этого не произойдёт. Этого не будет. Ты никогда отсюда не выйдешь. Я отсюда никогда не выйду. Давай тогда уже вместе отсюда не выходить. Меня трясло, а он вытирал мои слёз и целовал. Я запускала свои руку ему в волосы, а он крепко прижимал меня к себе. Я тогда одновременно была самым счастливым человеком в этом мире. Именно в этом мире. И одновременно была самым отчаянным человеком в этом мире. Во всём мире. Мой врач, мой самый близкий и родной человек решил отпустить руки. Если тот, кто всегда говорил «всё будет хорошо, мы победим!» вдруг опускает руки и говорит «ничего не получится» - значит, всё пропало. Всё. В абсолюте. Я пропала.