Зараза

Мы переборщили, но нам это нравилось. В мою палату перенесли вторую кровать и мы сдвинули их и спали вместе. Мы обнимались, нам было жарко от любви и «красной лихорадки», но нам было плевать. Приходил другой медперсонал, они и одновременно неодобрительно качали головой и говорили Вите «что же ты делаешь», и одновременно хлопали его по плечу и говорили «мы понимаем». Я знаю, что такое прикосновение самого близкого человека на Земле. Я знаю, как это обнимать его и ощущать его беспокойство по поводу работы. Он больше не может делать обходы, ему запрещён вход в лабораторию, но ему разрешили просматривать медицинские карты других пациентов на планшете, т.е. в электронном варианте и что-то советовать по лечению больных. Он нежно делал массаж моих худеньких ножек, а я целовала его и приговаривала, что он не должен волноваться и я до конца жизни буду с ним. Я ведь не врала. Я искренне надеялась, что я умру в его руках и буду до конца жизни смотреть в его глаза. Любила ли я его? А откуда мне знать, что такое любовь? Мы остались одни в этом мире. Я больше никого рядом с собой не ощущала. Да мне и не надо было. Любила ли я его? А какая разница? Важна ли в нашей жизни любовь? Я не знала. Я только знала, что время в нашем мире эфемерно. Я только знала, что часы и месяцы утекают сквозь пальцы. Я только знала, что мы должны были насладиться друг другом. Я только знала, что скоро это закончится. Я помню, как проснулась, и было ощущение, что мне что-то приснилось, но я не помню о чём. Я взглянула на Витеньку и увидела, что он весь мокрый, красный и просто полыхает. «Красная лихорадка» в самом её соку. Теперь я вижу это со стороны. Я тут же вызвала медсестёр, они быстро прибежали и начали перевозить его в реанимацию, и я молилась об одном – что бы мне опять стало на всё «всё равно». Что бы меня избавили от чувств, которые назывались страх, тревога и безысходность. Он приоткрыл глаза и сказал мне: «Не волнуйся, тебе нельзя. Это стандартный приступ. Скоро приеду». Степнов был как я. Как я по отношению к своему дедушке. Я ему сказала: «Обязательно» на его «приезжай скорей». И вот Виктор сказал мне «Скоро приеду». Я ждала его. Правда ждала. Просыпалась в собственной жаре и оглядывалась по сторонам. Нет его. Ходила из угла в угл, как загнанный зверь и ждала когда отпустят, да только не меня, а его. Теребила собственные волосы и довела себя до истерики – это было специально, я хотела в реанимацию, я хотела туда, где был он. И у меня это получилось – я потеряла сознание, а когда очнулась, то оказалась в комнате без окон. Вакуум звуков. Белые стены. Приборы отсчитывают своё «пип-пип». Большое помещение реанимации – семь кроватей и только две занятые. Только две, на которых лежат я и Боря. И всё смешалось в голове. - Ань, Анечка, – окликнула я медсестру, что вкалывала мне через венфлон очередную химию: где Виктор? Она молчала до тех пор, пока не закончила процедуру, а потом села рядом со мной, взяла меня за руку и уже в этот момент я знала ответ. - Тебе не сказали? - Нет. - Он не пережил свой первый приступ. - Но я же переживала. - Да, потому что твой иммунитет такой, что он может пережить их. У тебя на счету уже больше 42 приступа. Есть такие пациенты, которые не смогли пережить ни одного. Виктор Михайлович такой. Понимаешь? - Да, – сказала я и почувствовала, как сердце каменеет. Хочу, что бы мне было всё равно. Хочу, что бы мне было плевать. Но не получается. Он погиб. Самый близкий и родной человек в этой вселенной. Он погиб и больше н-и-к-о-г-д-а не возвратиться ко мне. Он погиб, потому что опустил руки и перестал наедятся вылечить хоть кого-то. Он погиб, потому что я его заразила. Он погиб, потому что я его убила. Я – убийца.