Зараза

Остальные полгода я провела в специальном закрытом боксе, в который меня перевели и следили по 25 часов в сутки. Я убила Виктора, но я носила под сердцем его ребёнка. И я не чувствовала ничего по отношению к этой ситуации. Многие врачи ставили вопрос о медицинском аборте, дескать, мой организм не выдержит длительной беременности, но Степнов настоял на том, что бы оставить ребёнка. А я не хотела вырезать из себя то, что осталось от Вити. Не хочу. Конечно, если бы решению «сверху» было принято, то мне бы сделали аборт без моего «хочу или не хочу», но, похоже, уже всем на всё стало наплевать. Запал работы спал. Желание помочь – тоже. Никто особо не искал лекарство. У нас не брали анализы каждый день. Инфекционная больница, где умирали много человек превратился в полноценный хоспис, в котором все ждут, когда последние пациенты скончаются. Так, наверно, было все бы легче. Кесарево сечение было назначено на 26 неделю беременности. Врачи решили, что нужно преждевременно «вытаскивать» ребёнка, дабы убрать нагрузку с моего организма и не дать ребёнку заразиться, потому что по каким-то анализам у них появилось предположение, что ребёнок не заражён. Я не поверила, потому что эта зараза как рак – проникает везде и всюду. Я не успела привязаться за шесть месяцев к этому ребёнку, хоть и расставаться не хотела. Я знала, что будет девочка, и медсестры говорили, что её нужно назвать Надя. Надежда. Или Вера. Но я попросила назвать её Олеся. «Лесная» - какое имя больше подойдёт для девочки, которая родится в тайге? Я попросила накинуть мне побольше наркозных веществ, что бы я не видела и не помнила роды. Не хотела. Можете закидать меня камнями. Я и так мучилась уже два года и ещё мучений и воспоминаний о них я не хотела иметь. У меня её забрали. Сказали, якобы она родилась полностью здоровой и её увезут в Москву. Какая чушь. По общему скорбящему настроению я понимала, что она умерла при родах или после родов. Маленькое беззащитное существо, которое оторвали от меня слишком рано. Она не успела выпить все жизненные соки из моего организма, что бы выжить. Она ничего не успела. Я по жизни много чего не успела, а уж моя маленькая Олеся – тем более. У меня её забрала эта лихорадка. У меня забрали Виктора. У меня забрали друзей. У меня забрали жизнь. Какая разница – существовать дальше в этом мире или нет? Я помню, как однажды в палату ко мне подошёл массажист Кирилл и сказал: - Я хочу отвести тебя в зал кремации, пойдёшь? Я кивнула. Накинула на себя кофту и он вывел меня по коридорам туда, куда меня нельзя было выводить. Но всем уже было наплевать. Кирилл оставил меня в огромном зале, а я осматривала помещение. Все стены были выложены стальными плитками, только это были не плиты строй – материалов, а маленькие ящички с прахом и надписью «Фамилия - Имя – Отчество – Дата рождения – Дата Смерти». Большое помещение, будто ангар для самолётов, только с не очень высокими потолками. Я смотрела на один ящик, к которому меня привёл Кирилл «Степнов Виктор Михайлович 19.04.1975 - 12.11.2012». Я смотрела на эту надпись и ни чего не чувствовала. Просто надпись. Стояла, смотрела и начала вспоминать как он гладил своими мягкими руками мои волосы, как он нежно целовал меня в макушку и как я наслаждалась его голосом, как я водила ладонями по его лицу, потому что хотела запомнить все детали, потому что я год ждала – когда же я смогу увидеть его лицо. Я стояла, смотрела на этот ящик и почувствовала, как по щеке пробегала слеза. Я поймала её ладонью и подумала, что это странно – у меня, оказывается, до сих пор есть какие-то чувства, я ещё морально не сдохла. А мне самой уже пора находится в этом помещении. Я стала расхаживать по крематорию и искать ящик Ирины. Читала чужие надписи и думала о том, как много молодых, полных жизни людей тут лежит пылью. Я ходила, и у меня дрожали руки и губы. Как много незнакомых и чужих имён, судьбы которых так мне близки. Я ходила, пока не встретила табличку: «Гамалова Гульназ Кукуриевна 20.02.1990 – 14. 10.2011» - Лен, печень вкусная? - Съедобная. - Но я рисковать всё равно не буду. - А зачем тогда спрашивать? Господи, моя одноклассница. Моя Гуля, с черной сильной косой, взрывным характером и нелюбовью к печёнке. Та, с которой я не так много общалась, но была со мной с первого класса. Та, которую я не видела после того дня в школе и даже ни разу не вспоминала о ней всё это время. Она приехала сюда вместе со мной, но скончалась почти сразу же, как мы прилетели. Господи, зачем?! Помню как в тумане: я падала на колени и рыдала. Почему мир так жесток – я спрашивать не стала. Почему мой Витенька, мой самый близкий и родной человек в этом мире вызвал только одну слезу? А девочка из класса, с которой я не особо дружила, девочка из «того мира» целую истерику? Или это был накопительный эффект? Я билась в истерике до тех пор, пока за мной не пришёл Кирилл. Мы не закончим школу. Не будем сидеть на скучных уроках и делать домашку. Не будем общаться в интернете с друзьями, что живут на другом конце страны. Мы не будем покупать чипсы с газировкой, и смотреть на облака. Мы не будем ходить на день города и в добровольно-принудительном порядке участвовать в школьном спектакле. Мы не будем ощущать всех мелочей жизни – как приятных, так и скучных и отвратных, на фоне которых приятные кажутся такими замечательными. Мы не будем.