Обретенное и потерянное

      Её бесшумный шаг пугает, как в тени вдруг она явится за спиной. Даже волчье чутьё, обретённое в оборотничестве, её не обнаруживает. Послушница из Церкви?.. Всё это ложь, не может инокиня красться, как убийца. И стрелы пламенны летят и цели достигают и разят щель доспешную, едва ли видную орлу. — Создатель Милосердный… — молитва льётся и звенят бусинки.       Морриган не может на это смотреть и вдруг хватает знак Андрасте и тут же прячет за спиной, отпрянув. — …Даруй терпения своей рабе, — поднялись трепещущие веки и отразился в радужках огонь. — Это не смешно. — О, ты не права, ведь я смеюсь, — и Морриган смеётся глубоким удовлетворённым смехом.       Она не успевает сделать шаг в сторону, как ощущает крепкую хватку на собственных руках. Безумная! Простудившая мозги! Морриган больно и она кусается — так естественно клацнуть зубами, когда защищаешься. Застыли так. Лелиана, обхватившая её в тиски, сжимающая запястья до треска костей. И Морриган, зубами вцепившаяся в щеку и, верно, в угол губ послушницы. Так близко человеческий запах, смешавшийся с запахом костра и в глаза лезут рыжие пряди. Лелиана освобождается из укуса осторожным движением головы; тем не менее, не разжимает рук, напротив, добравшись пальцев, ищет свой несчастный знак. Гнёт их, словно тетиву. О, нет, так просто Морриган не сдастся, она ведёт плечами, вырываясь, и бросает знак как может дальше. Ищи в густой траве — не сыщешь.       Слышно тяжкое дыхание. Морриган ликует. Падает оземь, придавленная женским телом. Как ловко подсекла! Так могут только люди; волчица в горло бьёт быстро, грузно, но так не сможет. Повалить повалит, но эти человеческие руки-ноги и длинные пальцы чудо, как хороши. — Что здесь происходит? — заспанный голос Эллен, показавшей нос из шатра Алистера. — Ничего, — Лелиана встаёт с неё. — Мне ставить вас порознь? У тебя кровь. — Мы слегка поцапались, но Лелиане понравилось, не беспокойся.       Поцапались… Лишь сейчас поняла металлический вкус, знакомый по охоте в облике волчицы. Эллен хмуро прошла мимо и скоро вернулась обратно, больше ничего не говоря. Лелиана садится у костра и пальцами перебирает невидимые чётки и движутся губы в неведомой молитве. Притворство. — О чём ты молишься? Кому? От меня тебе будет больше проку, ведь у меня есть и слух и разум, а может, и добрая воля. — Ты спрашиваешь, чтобы смеяться? — вновь подняты глаза, опушённые рыжими ресницами. — Я молю Создателя о скорой победе над Мором. — Стрелы твои вернее молитв. А я тварей моровых удушаю магией, и тем скорее победа, чем больше удушу. Чем не божество? Молись на меня. — Вот чего ты хочешь? Молитвы, восхищения... Любви?       Морриган смеётся. Ядовито, гневно. Любовь? Что в слове этом? Есть страсть человеческая, низменная, животная; есть удовольствие, умелые ласки; есть принадлежность одного другому, как вещи к вещи; есть заламывание рук, красивая борьба разгорячённых тел... А любви нет, как нет и Создателя. — Ты всё-таки глупа. Иной раз кажется, что помимо ложного бога в голове твоей крутятся мысли, но это только наваждение. — Зато ты умна. Язва вместо сердца, никакого познания... Чем измеряется твой ум? Тем, что ты гневлива и всех поучаешь? Сострадание хорошо само по себе, но Эллен этим ещё и воинов покоряет, и маги Башни... Сама хвалилась волшебством, но будто не поймёшь, что эта сила не должна уничтожаться из-за твоего презрения. Что ещё советуешь обычно? Бросить всех и остаться один на один с ордой? Мои молитвы хотя бы не вредят, как твои советы. — И снова проповедь. Прекрасно. Мне больше нравится, когда ты бьёшься, чем болтаешь.       Лелиана замолкла. Значит, отступилась, верно? Верно. В молчании нет победы. Но гнев горел в груди от этого «урока»: в чём измерять ум, как не в холодности суждения? В балладах, танцах и песне света? Нет же. Как эти руки-ноги могли подчиняться столь ничтожной, лживой натуре? На устах хвала господу, в руках кинжал — очевидное притворство. С такою силою держала, что точно будут синяки наутро, а теперь ладони сложила в жесте преклонения. Повалила оземь изящным движением — теперь же на коленях. Притворство. Магия была такой привычной для Морриган — удушение, проклятья, оборотничество; напротив же гибкость, хватка, сила, ловкость — вот что восхищало. А Лелиана колени клонит, дура. Речи высокие болтает, но что-то тёмное таится в серо-голубых глазах, что-то дикое и жестокое в движениях сквозит. Нет, не инокиня! И вовсе не овца, хотя примерила овечью шкуру. Как бы с неё стянуть эту ложную личину? Раздета ото лжи была б прекраснее. — Дичишься, девочка, — шёпот Лелианы, — думаешь, не видела таких? Маленькая ссыльная аристократка ведёт себя вот так же в пятнадцать лет, как ты. Потом её находят мертвой в собственной постели: перепила, дурочка, да захлебнулась собственною рвотой. Дело, конечно, не только в остром языке... А всё же я знаю подобную манеру. Необразованный ребёнок.       Морриган замерла. Не это ли клыки, которых она хотела увидать? Можно ли ещё поддеть? Как интересно! — Хвалишься тем, как убивала? — есть наслаждение в том, чтоб бить в ответ и даже больше, чем упреждая. Раненая, горячишься, и кровь чужая будто слаще. — Это в прошлом. Я только рассказываю, — о, смущение и стыд... Как жалко и некрасиво. — Хвалишься. Я тебя насквозь вижу... Ведь охотилась, верно? Расставляла силки, придумывала, как получше устроить гибель, так? И кровь чужую, может быть, пила... Волчица волчицу видит, тебя глаза выдают и тихий шаг. Признаться, убийство как искусство немного восхищает, но ты решила на себя накинуть церковную робу и петь, то выглядит фальшиво. — Я тоже вижу тебя насквозь, Морриган. Ты видишь пред собой умелого убийцу, а я несчастного ребёнка у разбитого зеркала. Есть разница?       Вскочила, хватаясь плеч послушницы. Так странно злиться в этой мере, ране непознанной. — Эллен? — Сказала мельком, а я выбрала то зеркало у гнома-мастера. Была бы ты красивей, если б не дичилась... Бордовый бархат, декольте, массивное ожерелье. Ведь любишь побрякушки? — Я могла бы тебя убить одним движением, — сказала Морриган. — Я тоже, — таков ответ и это правда.       Кто был бы быстрее? Получасом (?) ранее она её уложила и села сверху, могла б и руки выкрутить в такой же позе. Есть притягательность в опасности и силе, и мрачной решительности черт... Стояли близко и лучнице хватило бы секунды, чтоб повторить сегодняшний трюк. А магия? Чтоб обернуться, нужно время, и то с волчицей сладит нож... Проклятья? Удушение? Коснулась белой шеи, примеряя колдовскую удавку, но пробовать не стала. Как хорошо оформлены мышцы, едва прощупываемые сквозь рубаху на плечах и предплечьях. Восторг и страх. — Хорошо. Я оставлю тебя. Пока, — говорит Морриган и отступает.       Потом, наверняка, ещё удастся раскрыть эту шкатулку с опасностью и тьмой. Называет ребёнком? А дети любопытны...