Непростительное магуйство

Прохладный ветер ласково теребил волосы на голове, пробегал по одеялу и щекотал нос. Дориан сожмурил плотнее веки, полежал еще несколько мгновений и окончательно проснулся, чувствуя себя необыкновенно хорошо. Только вчера они вернулись из Халамширала, проведя в обратном пути около суток – несмотря на обширную инквизиторскую делегацию, отделались от изнурительной дороги весьма быстро, - и теперь можно было нежиться в мягкой постели, про себя надеясь, что ближайшую недельку-другую Лавеллан не сорвется куда-то опять. А ведь сорваться мог, ибо в его случае возможно всё, что угодно: стройный эльф, особенно прекрасный в ненавидимых им дорогих одеждах и въезжающий в светское общество на здоровенном лосе вводил в дикий когнитивный диссонанс - в очередной раз; хотя, казалось бы, Павус уже ко всему должен был привыкнуть [от автора: да что там Павус, он мне на этом, прошу прощения, транспорте безумно напоминает помесь Трандуила и Мерлина Мэнсона]. Более того, за весь вечер во дворце он умудрился прослыть душкой; накопать столько компромата, что у Лелианы неделя точно уйдет на сортировку степени его важности; затусить с местными эльфами; пригласить на танец какую-то вдову и тут же станцевать с бабочкоголовой Флорианой; высыпать гору капризов в бассейн; слопать тарелку сыра, жалуясь, что отчаяние в жизни и так его задолбало, чтобы еще чувствовать это в продуктах; довести альтуса до умопомрачения своими пятнадцатью способами использования красных шелковых платков; обшарить все темные закоулки и, наконец, устроить в разгар вечера потрясающее шоу, выставив на посмешище чересчур много о себе возомнившую герцогиню. В тот момент, когда дикарь-долиец, как его изначально восприняла великосветская компания напыщенных и пустых болванов, ловко и грамотно обставил матерых участников Игры и буквально вертел на своем тоненьком пальчике целой империей, Дориан был готов кончить – или, по крайне мере, поймать своего аматуса и брать до тех пор, пока оба не свалятся от упадка сил. Но завершилось это всего лишь невинным танцем на балконе – по глазам Лавеллана тевинтерец прекрасно понял, чего ему стоит находиться в этой разодетой толпе аристократов, к которым глубоко равнодушен, и «выглядеть таким Инквизитором, о котором хотелось писать легенды». Чушь это всё. Когда кто-то в своей медитации стоит на кромке вечности, ему будут мало интересны ссоры и дрязги примитивных существ вроде людей. И ведь аматус наверняка так считает, стоит только посмотреть, с какой легкостью он раскусил человеческую сущность и беззастенчиво манипулирует скрытыми страхами и желаниями тех, кто имел несчастье попасть к нему в немилость. Но в еще большей степени поражала искренность отношений с его друзьями, будь они люди, кунари или кто-то еще. Когда-то Павус предполагал, что долиец сложил некий план в своей голове задолго даже до Конклава, и просто направлял события в нужное ему русло, в соответствии с некой великой Целью. Теперь альтус не предполагал. Он был уверен в этом на сто процентов; единственное, в чем Дориан признал свою ошибку – это то, что Лавеллан относился ко всем живущим не иначе, как к винтикам гигантского механизма истории. Нет, все было не так: аматус видел личность в каждом. Только относился ко всем в зависимости от деяний и причин; и воздавал по заслугам. Лавеллан был умен; умнее даже, чем думалось вначале, и это пугало, пугало до безумия, несмотря на то, что долиец скорее отрубит себе руку, чем причинит возлюбленному боль. Иногда тевинтерец смотрел в его глаза – и видел бесконечность; века, тысячелетия накопленных знаний, великую мудрость и великое горе народа, который, казалось, существовал еще даже до древних эльфов. В такие моменты между ними отчетливо ощущалась гигантская пропасть и еще сильнее кололо сердце осознание, что Дориану принадлежит лишь это хрупкое эльфийское тело; ничего не стоящая оболочка, вмещающая куда больше, чем он способен осмыслить. С тех самых пор Павуса начали веселить пафосные бравады по поводу того, что эльф играет с силами, которые не в состоянии понять. Всё было как раз наоборот: аматус был более, чем осведомлен о творящемся в мире беспорядке и просчитал события на несколько ходов вперед – в отличие от Корифея и его прихлебателей. И вместе с таким огромным багажом знаний за плечами Лавеллан любил его – Дориана - просто потому, что он есть; что он вот такой вот капризный «тевинтерский магистр» - Нирнамэ всегда хохотал, когда Павус кривился и начинал заводиться по поводу: «не все тевинтерцы – магистры». А потом целовал любовника в нос – и тот затыкался. Долиец не старался изменить его или как-то переделать; наоборот – он давал ему тысячи возможностей для развития; помогал найти правильный путь – и альтус расцвел, подобно лотосу Кассандры, который воительница хранила пуще любой драгоценности, и который подарил ей некогда сам Инквизитор. Кстати, об Инквизиторе… Лавеллан сделал несколько глубоких вдохов и в предрассветном прохладном воздухе раздался его низкий голос: - Sat Nam*… Долгое «сат» и короткое «нам». Дориан уже запомнил, что под третье пение этой мантры Нирнамэ заканчивает свою утреннюю разминку – и верно: эльф встал, вытянувшись в прямую линию, и поднял к солнцу руки. На фоне ярко-розовой кромки горизонта он казался вытянутой тетивой, готовой вот-вот выпустить разящую стрелу прямо в лоб мировому порядку; и тевинтерец невольно залюбовался. - Что это означает? – наконец, осмелился задать вопрос Павус, когда долиец дождался восхода и, вымолвив что-то совсем непонятное, с нечеловеческой грацией направился в ложе к своему возлюбленному. - Что именно? «Sat Nam»? - Да… Ты просто очень часто это повторяешь. Это эльфийский? - А ты хоть раз слышал, чтобы я разговаривал на эльфийском? Резонно. Дориан нахмурился, не в силах припомнить, чтобы Лавеллан действительно сколько-нибудь употреблял для разговоров это наречие – только если ситуация не требовала этого напрямую. - Нет? – сказал – и почувствовал себя окончательным идиотом. - Нет, - усмехнулся долиец, седлая альтуса, - Этот язык куда древнее. А та фраза, значение которой тебя так интересует, означает буквально «Моё имя – правда». Замечательная мантра для выхода из Тени. - Твоё имя – правда… А что же оно означает? - А что означает твоё? - Я не шучу! Инквизитор только вздохнул. - Думаю, тут не трудно догадаться. «Nir – Name»*. «Без Имени». Дориан несколько секунд ошарашенно молчал, рассеянно позволяя рукам Вестника ласково блуждать по обнаженной груди и ощутимо будоражить тело. - То есть ты хочешь сказать, что твое имя – это и не имя вовсе? - А ты думаешь, зачем я вступил в клан Лавеллан? Чтобы вы могли меня называть… Понимаешь ли, знание, которое я несу в своей голове, передается от учителя к ученику вместе с именем. Мы являемся чем-то вроде… сосудов для передачи опыта, и опыт этот путешествует уже долгие поколения. Лишение имени – это как… определенная дань; поскольку каждый из нас становится лишь одним из бесконечной цепочки. - А смысл? Зачем это знание, если вы ни с кем им все равно не делитесь? - Ты это серьезно? Передать знание? Долийцам, которые любое отклонение от их версии происхождения мира считают глупостью? Или людям, которые старательно упорствуют в своих верованиях и уничтожают всё, что им кажется неправильным или непонятным? Нет, цивилизация к ним еще не готова. Вы не научились самому простому – любить жизнь и радоваться солнцу. Вы придумываете себе проблемы и участвуете в бессмысленных войнах ради глупых убеждений, которые ничего не значат. И ты еще удивляешься, почему я иногда включаю гада? А как к вам еще относиться? Дориан прикрыл глаза, слушая только тон голоса Лавеллана, а не то, о чем он говорил. Мозг уже плавился под прикосновениями; и худенького эльфа даже немного приподняло над одеялом от результата своих действий. - О, я смотрю, пора переходить к более интересной теме, не правда ли? Тевинтерец только хрипло вздохнул, выпутывая Инквизитора из его шароварообразных штанов и покрывая белоснежную кожу нетерпеливыми поцелуями. - Но, если тебе будет спокойнее, имя у меня все-таки было. Меня звали Дьюган**. Павус приподнимает затуманенный взгляд и тянется к потемневшим губам: - Я могу тебя так называть? - Нет. Меня называли Дьюганом очень давно. А сейчас у меня нет имени. Долиец улыбается и больше не дает сказать Дориану ни единого слова.