Nihil verum est licet omnia

Caro est qui securis est. Кто с топором, тот и с мясом.

Хотя за окном было два десятка градусов ниже нуля, в священнике бушевала самая настоящая лава. Лёжа в одной лишь сорочке, он горел изнутри, мечась в беспокойном сне. Тонкое одеяло было давно скинуто на пол, рядом с ним скомканной кучей валялась рабочая ряса и рубаха. Капельки пота стекали по вискам мужчины, но тут же волшебным образом исчезали, будучи подхваченными чьим-то языком. Губы священника время от времени приоткрывались в немом крике — плохо скрываемом стоне. Выгибаясь навстречу источнику ласк, Матиэс в сонном бреду молил обо всём и сразу. Шум биения сердца заглушал собственный жалобный шёпот. Грудь неконтролируемо вздымалась вверх каждый раз, когда чужие руки задерживались слишком долго на особенно чувствительных местах. Матиэсу хотелось почувствовать тяжесть терзающего его тела на себе. Лишь интуитивно, на уровне подсознания, ведь никакого опыта у священника не было, быть не могло и, конечно, не может. Но желание это накрывало с головой, а понимание, что никого рядом нет, что это лишь сон, сдерживало от пронзительного крика ужаса. Но был ли это сон — не известно. Впрочем, Матиэс отчаянно подавался вперёд и ничего не чувствовал. Дымка сна не рассеивалась, как бы Отец не пытался проснуться. Напротив, сила — если таковая и имелась — с каждым прикосновением действовала всё увереннее. Тяжёлая рука легла на бедро мужчины, резко сжав мягкую кожу. Тело Матиэса напряглось и, благодаря контрасту чувств, разум немного прояснился, отгоняя непрошенного гостя глубже в темноту. Но тот, не обращая внимания на мимолётное просветление жертвы, припал своими губами — сухими, грубыми, настойчивыми, — к губам священника. Теперь мужчина частично получил то, чего так желал. Во второй раз прийти в себя и оттолкнуть непрошеную силу у священника не получилось. Следующим движением Матиэса был резкий толчок вперёд и послушный стон, как награда за старания неизвестного. Ослепительная вспышка удовольствия разнеслась по телу. Последовал ещё один поцелуй, не похожий на предыдущий — на этот раз чужой язык прошёлся по губам священника, нагло проникая внутрь и пошло вылизывая рот. Шок, настигший Матиэса, был достаточно сильным, чтобы не дать понять, что поцелуй был слишком реальным, но достаточно сильным, чтобы заставить мужчину проснуться и резко раскрыть глаза. То, что увидел Матиэс, прежде чем снова забыться теперь уже более крепким сном, на следующее утро было успешно принято за разыгравшееся воображение. Но те несколько секунд, пока священник верил в то, что увидел, были для него самыми ужасными в жизни. Глаза, которые он увидел, распахнув свои, были абсолютно чёрными. Без единого проблеска света, без каких-либо следов радужки, зрачка и склеры. Такие глаза могли принадлежать только одному роду существ — демонам. На следующий день, едва проснувшись рано утром, Матиэсу сразу пришлось вспомнить о вспышке. Невозможно было не вспомнить: на штанах было видно мокрое пятно. Слёзы сами навернулись на глаза, а воспоминания, так долго лежавшие в самых дальних закутках подсознания, поползли наружу. Возвращаться во времена, когда ещё одна такая вспышка — первая в его жизни — пронзила тело священника, было больно и неприятно. «Это послания Дьявола, Матиэс, — говорил отец, сопровождая свои слова ударами кожаной плети. — Он заманивает тебя греховными удовольствиями. Не смей больше никогда делать этого. Используй свои руки только в праведных целях!». Матиэс плакал даже не пытаясь остановиться. Он ослушался отца, ослушался человека, который был для него всем: его проводником, настоятелем, совестью. Теперь отца нет, и всё, что может сделать Матиэс, чтобы хоть как-то вознести себя в его глазах — получить как минимум часть заслуженного наказания. Мужчина поднимается на ноги, вытирает слёзы и идёт к небольшому шкафу у кровати. Ключ, висящий у него на шее, ловко проскальзывает в отверстие, следует тихий щелчок, и перед Отцом Матиэсом показывается два ряда выстроенных плетей разных жесткостей и длин. Он берёт одну из самых больших и одобрительно себе кивает. Ночная рубашка теперь лежит на столе. Матиэс стоит перед крестом и молится. Затем замахивается для первого удара. Тугая плеть распарывает кожу, оставляя кровавый след, из которого тут же начинает бежать тонкая струйка крови. Второй удар приходится на руку, благодаря которой вспышка была настолько яркой. Матиэс даже не задумывается, что это могла быть не его рука. Он виноват, только он. Удары сыпятся один за другим, не оставляя на коже неповреждённых участков. Плеть окрашивается в красный. Тело священника истерзано глубокими ранами, каждая из которых в будущем станет шрамом. Он тяжело дышит, боль почти нестерпима, но Матиэс не позволяет себе произнести ни звука. Возможно, он не достаточно силён духом, чтобы противиться демонам, но наказать себя достойно он сможет.

***

Главная площадь города доселе ни разу не видала такой кутерьмы. У сооружённой на скорую руку виселицы толпились жители всего города: мужчины и женщины, старики и дети; были даже сопровождающие их псы. Стоял неимоверный гул, гам, крики, кое-где раздавался лай. Все, абсолютно все, сверхъестественно желали лицезреть казнь. Возможно, потому что это была их первая и, вероятнее всего, последняя возможность. Возможно, потому что такой аншлаг был кому-то на руку. Карда, родившаяся в век, уже лишенный подобного, стояла поодаль, совершенно незаметная среди толпы, но увлечённо наблюдавшая за происходящим. Сейчас её интересовал процесс исповедания, начавшийся несколько минут назад в церкви. Благодаря ему окончательно решалось отправится душа человека на Небеса или в Преисподнюю. Всё просто: если грешник сполна раскаивается в совершённом, он получает прощение и попадает на небеса. Но только в этом случае демону, претендующему на душе, ничего не остаётся, как забыть о ней. Однако Карда ничуть не сомневалась в своём человеке: Кеуда был не из тех, кто когда-либо раскаивается в своих поступках.

***

Священнику полагается откинуть все человеческие предрассудки и судить честно, быть глашатаем небес, не поддаваться никаким личным чувствам. Эту заповедь Матиэс раз за разом прокручивал в голове, честно пытаясь выкинуть все посторонние мысли из головы. Но кожа после ударов плети ужасно пекла, не давая забыть о ночном происшествии. А всё вокруг напоминало о том, что сейчас будет исповедь его хорошего знакомого — друга, скорее. Они выросли вместе, их отцы близко общались, мужчина всегда был готов прийти на помощь Матиэсу, оказать любую поддержку. А теперь вдруг оказалось, что Кеуда убил человека. Чем больше Матиэс об этом думал, тем хуже становилось у него на душе. Наконец дверь распахнулась, пропуская в помещение дневной свет. Внутрь вошёл Кеуда. На секунду Матиэсу показалось, что всё по-прежнему, что всё это было отвратительным сном, и его старый знакомый пришёл осведомиться по поводу прихода. Но нет: следом за Кеудой вошли двое крепких мужчин, не сводивших глаз с заключённого в цéпи Кеуды. Они довели его до первого ряда и усадили там. Казнённым не разрешалось следовать в комнату для покаяния, считалось, что священник должен видеть лицо грешника и по его виду определять, действительно ли тот сожалеет. Матиэс жестом отпустил стражу, затем аккуратно присел рядом с мужчиной. Он не собирался поддаваться своим эмоциям, но, взглянув на вытянувшееся лицо бывшего мэра, синяки под глазами, потёки крови, оставшиеся после, вероятнее всего, допроса, священник не смог не затаить дыхание. «Это ведь незаконно,» — пронеслось у него в голове. Вслух он произнёс: — Раскаиваешься ли ты, сын мой, в грехах своих… — но продолжать смысла не было. Кеуда смеялся, смотря на священника как на последнего глупца. — Какой смысл в раскаянии, Матиэс, если я всё равно умру? — хрипло заговорил Кеуда, когда приступ смеха стих. — Я не собираюсь ни о чём сожалеть, потому что я жил так, как считал нужным. Дай мне кто возможность прожить жизнь ещё раз, я бы ничего не изменил. — Матиэс не знал, что можно — что нужно — ответить на подобное заявление. И тогда Кеуда добавил: — Хотя знаешь, я бы всё-таки прибил эту рыжую суку. — Не сквернословьте в доме Господа, — заученная фраза сама вырвалась у священника. Когда же последние сказанные заключённым слова были осмыслены, Матиэс уточнил: — Карду? — Да, чёрт возьми, её! Это она меня подставила, — вскричал Кеуда. На звук отреагировали добровольцы, охраняющие бывшего мэра. — Зря я, Отец, не поставил её на место. Но что мы можем против таких сил? — стража быстро приблизилась, поднимая Кеуду с места, тем самым оповещая, что исповедь закончена. — Поберегись, Матиэс, поберегись её и всей её семейки. Они неспроста здесь обосновались. Береги мой город! — последние слова Кеуды тихо донеслись уже из-за двери, но в голове священника они отдавались громом. Опомнившись, Матиэс выбежал следом. Он подоспел к площади как раз к тому моменту, когда на Кеуду надевали петлю. Мужчина замер, будучи не способным что-либо сделать. Чувство безысходности грызло изнутри. — Он был твоим другом, но это не отменяет его поступка, — пронёсся над ухом знакомый голос. Тёплая рука легла на плечо в знак поддержки, но Матиэсу это не слишком помогло. На глаза наворачивались слёзы, но в этот раз мужчина их сразу же смахнул, стараясь оставаться наигранно-равнодушным. Толпа ликующе взвыла: на голову Кеуды надевали чёрный мешок. Почему именно казнь? За последние двести лет всех, кто как-то провинился, сажали в камеры подвалов, и там держали столько, сколько городской совет считал нужным. Откуда взялась идея с повешением? Почему всё произошло так быстро? Был ли законный суд? Вряд ли кто-либо из горожан сможет ответить хотя бы на один из этих вопросов. Как и в случае с незапланированным обыском дома Кеуды, ответов не было. Это просто произошло. И теперь весь город стоит на главной площади и смотрит, как их мэр извивается в предсмертной агонии, пытается кричать, но из горла вырываются только хриплые звуки. Наконец человек последний раз дёргается и затихает навсегда. Спустя время толпа рассеивается, кидая последний взгляд на безвольно висящее тело. Люди разбредаются по домам с чувством выполненного долга. И рыжая чертовка, которую Кеуда так уверенно обвинял в подставе, так же теряется в толпе, а затем и вовсе исчезает, чтобы забыть о мире людей на несколько веков. Потом, возможно, она вернётся и отправится на поиски новой жертвы. Ведь к тому времени от души Кеуды вряд ли останется хоть что-то. Священник наблюдает, как затихает тело, а затем поворачивается к стоящему сзади мужчине и не может промолвить ни слова. Тогда демон сам ведёт Матиэса в сторону церкви, домой, где священнику должно стать легче. Прочь от этой виселицы, прочь от сгустка тёмной энергии, которая забирает себе душу только что казнённого человека. Аристодэль последний раз кивает женщине, которая уже приняла иной вид, и слабо ей улыбается. В голове Аристодэля крутится брошенный на прощание совет Карды: «Дай ему то, чего у него никогда не было. Познакомь его с лаской, подари ему заботу». «Глупости», — думает демон, но за совет благодарит. Аристодэль заводит священника в дом и осторожно укладывает на кровать. Ждёт, пока тот крепко уснёт, и только потом начинает исследовать дом, ища интересующую его вещь. Мебели здесь почти нет, что странно, ведь, при желании, у священника может быть всё, что он захочет. Поиски заканчиваются быстро. Демона почти сразу привлекает запах смерти, исходящий лишь от одной вещи. Аристодэлю не требуется много времени, чтобы определить, кому она принадлежит. Через несколько часов просыпается Матиэс. Арúса он находит сидящим на кухне, откровенно скучающим. После полуминутного неловкого молчания демон интересуется, как себя чувствует священник. Тот отвечает лёгкой, но вполне искренней улыбкой и тихим «хорошо». Поддержка, хоть и ложная, исходящая от демона, сильно помогает Матиэсу. Он быстро справляется со своими эмоциями, находит, что для него очень полезно это… общение. Раньше он не придавал подобному особого значения, но сейчас, когда есть с кем разделить некоторые мысли, стало значительно проще. Мужчины долго говорят. Время идёт, и события целого дня начинают сказываться на Матиэсе. Ему всё труднее просто держаться на ногах, не говоря уже о том, чтобы развлекать гостя. Демон, заметив это, решает, наконец, приступить непосредственно к тому, что стало причиной его сегодняшнего визита. — В доме не слишком много утвари, — начинает он, обводя рукой небольшую комнату. — Неужели город не заботится о церкви как следует? — Здесь было довольно много бесполезных и пустых вещей, но после смерти отца я от всего избавился. Часть отдал нуждающимся, часть просто выкинул. Без них здесь куда уютнее. Во всяком случае, для меня, — устало, но всё ещё добродушно ответил священник. Затем он встал и сделал несколько шагов к двери с намерением мягко намекнуть гостю об окончании их беседы. Но демон не собирался уходить ни с чем: он повторил движение хозяина дома, поднимаясь с места, но затем отвернулся в совершенно другую сторону. — Я заметил кое-что необычное. Скажем, яркое пятно, — демон прошёл в спальню Матиэса, не замечая удивлённый, а затем и гневный вид того. Аристодэль приблизился к столу, на котором с первого взгляда не было ничего существенного, кроме тускло горящей свечи и нескольких листов бумаги. Но, присмотревшись, можно было заметить лежащий на самом краю тёмно-синий свёрток. — Не совсем яркое, как вы выразились, пятно, — заметил Матиэс, сразу беря ткань в руки, чтобы гость случайно не решил осмотреть находку. — Но для меня эта вещь многое значит. — Надо же, — скрывая удовольствие от услышанного, продолжил демон. — Могу я узнать, чем же она так важна? — Это платок моей матери, — сказал Матиэс и побрёл из комнаты, так и не выпуская вещь из рук. Продолжать разговор он был явно не в духе. Аристодэль же оставался на месте, задумчиво улыбаясь. — Дело в том, что я знаю, кому он принадлежит. Матиэс отреагировал не сразу, сделав всё же несколько шагов к выходу, чтобы проводить гостя. Но затем остановился. — Откуда? Демон не стал отвечать. Он понимал, что глупо сейчас что-либо выдумывать, а правда — непозволительная роскошь для существ его профессии. Молчание продлилось дольше, чем следовало бы выдерживать интригующую паузу. Священник повернулся к демону и повторил свой вопрос более настойчиво. — Я знаю, где она и могу привести её. Могу устроить вам встречу. Вы ведь этого хотите, Отец: поговорить с матерью и узнать, почему она вас здесь оставила, почему не вернулась, не забрала обратно к себе? Я готов сделать это. Но готовы ли вы, Отец, узнать правду? Матиэс ещё в раннем детстве решил, что, представься его такая возможность, он пойдёт на всё, только бы узнать. Отец несмело кивнул головой и тут же было хотел что-то спросить, но демон оказался быстрее. Благодаря секундному замешательству священника, Арúс успел аккуратным прикосновением дотронулся до виска мужчины. Лёгкая дымка появилась и тут же рассеялась вместе со всеми разумными вопросами. Одна из немногих способностей демона — умение вселять слепую уверенность и веру — действовала безотказно. Священник больше не задавал вопросов. При перерождении демонам присваивались особые умения. Цергарт мог убеждать людей делать то, что они хотели, но на что никак не могли решиться; был прекрасной ищейкой; мог врываться во сны людей. Аристодэлю достался дар затмевать разум: навеивать определённые мысли, заставлять забывать другие. Так же он мог лучше остальных ощущать человеческий страх. Когда Арúс наконец покинул дом священника, оставив того в довольно плачевном состоянии, была уже глубокая ночь. Демон направился к теперь уже бывшему дому Карды. В помещении было тихо, демон не почувствовал присутствия Цергарта, что было ему на руку. Он отыскал Иблис — кулон, служащий для вызова Высших и спрятал его за пазухой. Утром демон добрался до самой отдалённой части города довольно быстро. Люди здесь не бывали, мало кто даже знал об этом месте. Достав кулон, демон бросил его на землю, сопровождая это действие произношением заклинания. Ничего не произошло ни через минуту, ни через пять, ни даже через десять: Высший был занят. Лишь через четверть часа небольшая поляна покрылась туманом. И в самом центре серого марева появился Тойфель, державший за руку ту самую женщину, которую месяц назад два демона вели через Пустошь к Вратам Ада. Тойфель не выглядел удивлённым, увидев Аристодэля. Скорее недовольный тем, что его отвлекли от чего-то важного. Небрежно подтолкнув женщину к демону, он сразу исчез, не давая никаких дальнейших распоряжений. На мгновение Арúс замешкался, озадаченный таким действием. Он не ожидал великих похвал, но короткая фраза, мимолётно брошенная в его сторону от Высшего, была бы не лишней. Стараясь не попадаться на глаза прохожим, демон шёл по кривым улочкам, держа за запястье еле плетущуюся женщину. Из-за постоянных корректировок, её память была вся в «дырах», а общее состояние походило на посткоматозное. Движение было медленным, речь — невнятной, мышление — заторможенным. Она не привлекала к себе много внимания, поэтому к дому священника добрались быстро и без происшествий, чему Аристодэль был безмерно рад. Женщину он оставил у входа в церковь, решив, что Матиэса нужно сперва подготовить к этой встрече. Демон несколько раз постучал в дверь, но ответа не последовало. В это самое время священнослужитель говорил со своими прихожанами в церкви. Самочувствие его колебалось от «отвратительно» до «сносно», чаще задерживаясь на первой планке. Но виду он не подавал, скрупулёзно выполняя свою работу. Женщина пыталась некоторое время стоять на месте, как ей и приказал демон, но дикое — действительно дикое — желание войти внутрь не покидало её. Она всё же вошла в церковь. Матиэса терзало странное чувство чего-то неизбежного. Спускаясь вниз, он то и дело спотыкался, несколько раз едва не растянувшись на ступенях. Матиэс был слишком спокоен, как для священнослужителя. Он не находил никаких причин видеть в подобном особый смысл. Священник вошёл в главный зал, осматривая ряды. На первом сидела женщина. Одетая в потрёпанную одежду, она выглядела уставшей и несчастной, и, кажется, о чём-то задумалась. Но, увидев замершего на месте Матиэса, она тепло улыбнулась. — Отец, я ждала вас, — тихо сказала она. — Нам с вами давно нужно поговорить. Матиэс с трудом двинулся вперёд. Почему-то руки задрожали. В голове прояснился вчерашний разговор с Арúсом, но поверить, что это действительно она, было трудно — невозможно. Но знакомые черты, такой родной голос… Что это? Как это возможно? — Я не видел вас раньше в приходе, — дрожащим голосом поведал мужчина, присаживаясь рядом. — Вы недавно приехали? Но женщина предпочла проигнорировать вопрос: — Я помню эту церковь. Когда-то давно я была здесь. Она тихо осматривалась, собираясь с мыслями. — Я хочу исповедаться, Отец, чтобы Бог знал, что я натворила. Чтобы знал, что я сожалею. Матиэс не торопил. Он знал, как трудно порой даётся людям говорить начистоту. Знал по себе. Тем временем он всматривался в лицо женщины и никак не мог поверить. — Мне тогда было двадцать. Сейчас телу столько же, но вы на него не смотрите, Отец, там время бежит совсем иначе, знаете ли. Совсем иначе… Женщина замолчала, погрузившись в свои мысли. Матиэс с трудом заставил себя накрыть её руку своей в знак поддержки. Так он делал всегда. Но сейчас было всё иначе. На мгновение ему показалось, что женщина была не в себе. — Я тогда была так глупа, Отец, — придя в себя, продолжила она. — Я согрешила. Я оставила здесь часть себя. Ту часть, которую уже не вернуть. Прямо под дверью этой самой церкви. Он сказал мне избавиться от ребёнка, если я хочу быть с ним. Я должна была, Отец, иначе мы бы оба погибли. Погибли бы от голода и холода, — слёзы навернулись на её глаза, но она продолжала: — Настоятель церкви хорошо заботился о мальчике, я уверена, — женщина замолчала, будто не была готова продолжить. Матиэс уже не мог что-либо сделать. Просто не мог. Взглянув на священника, женщина сделала несколько глубоких вдохов, и, переступив через себя, продолжила: — Но потом тот человек меня обманул. Зря я ему верила. Он меня убил, не моргнул и глазом, глядя, как моё тело тонет в ледяной воде. Я любила его больше всех на свете, я верила ему, а он меня убил… Я до сих пор помню, как вода тянула мокрое платье вниз. Ночью людей не было, как я ни кричала — никто не слышал, — женщина замолчала, давая возможность сыну понять, что она ему только что рассказала. — Не может быть… — наконец прошептал Матиэс то, что только смог произнести. — Но всё это позади, Отец. Теперь я свободна. Теперь я могу жить дальше и ждать, когда снова встречусь со своим сыном там, где он сможет меня простить. Матиэс никак не мог прийти в себя, а потому, когда женщина тихо прошептала «Меня зовут обратно, Отец, мне пора идти», он не смог даже сказать то, что нужно было согласно приличиям. Что-то вроде «Вы не виноваты» или «Бог простит вас». Ему казалось, что всё это сейчас пустые слова, всё это сейчас не нужно. Это выше его понимания, всё это просто труднее… Дверь захлопывается, оставляя Матиэса одного, сидящего на том же месте в полной прострации. Аристодэль видит, как женщина выходит из церкви. Не говоря ему ни слова, и так же не реагируя на его расспросы, она возводит руки к небу и громко восклицает «Я готова!». Всё это кажется демону настолько нелепым и пафосным, что он фыркает и отворачивается. И как раз вовремя: раздаётся хор святой песни ангелов, ослепительный свет поглощает всё вокруг. Стоя спиной к этому безобразию, демон кусает губы, и со злостью сжимает кулаки. Гнев рвётся наружу, застилая глаза пеленой ярости и жаждой возмездия. Но всё это длится ровно до того момента, пока женщина не исчезает вместе с божественной свитой под лёгкое мелодичное пение. Демона выворачивает при виде этих существ. Он ненавидит, когда они забирают его души. Но в этот раз поделать ничего нельзя: женщина мученица, она должна попасть туда, откуда её с таким трудом вытащил Тойфель. Но теперь Аристодэлю всё равно. Он воспользовался возможностью — устроил встречу матери и сына, а, значит, совсем скоро ему предстоит собирать плоды посеянного добродеятеля.