Мгновенья

В двадцатый раз отведя взгляд от двери, Каллен понимает, что поработать сегодня не получится. Он привык оставаться спокойным, когда Инквизитор уезжает — в конце концов, она далеко не дитя, да и те, кто сопровождает ее в этих поездках, очень хороши. Но еще он успел привыкнуть, что вернувшись, посетив лазарет и отдохнув в своих покоях, она заглядывает к нему в башню и рассказывает… В первый раз, в Убежище, он предложил созвать остальных, но Инквизитор сказала, что официальный отчет будет завтра, но чтобы отделить важное от неважного, ей нужно кому-нибудь это рассказать — иначе опять изведет кипу пергамента, вычеркивая лишнее и переписывая. Если Каллен не против, конечно. Он был не против, болтовня помогала отвлечься от забот, когда голова шла кругом. Она рассказывала, когда улыбаясь, когда мрачнея. Наутро, в ставке, слушая спокойный сухой отчет, Каллен удивлялся, как меняются акценты и интонация. Исчезает домик в Редклифе, с заготовленными под окулярумы столбами и двумя дюжинами черепов усмиренных — на лице девушки отвращение и гнев, усмиренные не могут о себе позаботиться, и поступить с ними так — все равно что пустить на рукавицы верного пса… Инквизитор коротко и толково рассказывает о расположении сил отступников и храмовников — так что можно прислать солдат и выжечь, наконец, эти осиные гнезда — о странной реакции Первой чародейки и подозрительном радушии тевинтерского магистра. Исчезает рассказ об истощенной до предела, покрытой пятнами скверны Лелиане, кристаллах красного лириума, растущих из тела бывшей первой чародейки, самопожертвовании гнома и Искательницы — Эвелина замолкает на несколько минут, глядя в стену, а сам Каллен малодушно радуется, что его она в том будущем то ли не видела, то ли сочла нужным промолчать. На следующий день он слушает о разросшейся на все небо бреши, убийстве королевы Селины и армии демонов — а, значит, одна из ближайших целей становится яснее. В прошлый раз Каллен решился предложить ей вина, и она не отказалась. Сегодня он косится в сторону шкафа, где припрятана бутылка и бокалы, досадливо поморщившись, выбирается из-за стола. С чего он решил, в конце концов, что ей приятно его общество? В замке полно куда более интересных собеседников. Гном — писатель, например. Или тевинтерский маг, прекрасно образованный, всегда безупречно одетый, и откровенно заигрывающий с Эве… Инквизитором. С магом она недавно ездила в Редклиф только вдвоем, не считая обычной охраны… Каллен отшвыривает свиток; поработать сегодня не получится точно. Первым кого он видит, спустившись в «Приют вестницы», оказывается тот самый тевинтерец, уставший и мрачный. Рядом сидит Бык, склонившись в сторону мага, подливает ему в кружку эля. Слов не слышно, но на лице рогача что-то очень похожее на сочувствие. В дальнем углу обнаруживаются Алистер и Хоук, не менее мрачные. Алистер уже откровенно пьян, Хоук пока держится, что-то негромко говорит, накрыв руку стража своей. Тот криво улыбается, сжимает ее ладонь прежде чем, откинувшись на лавке, залпом влить в себя ещё одну кружку. Да что у них там случилось? Конечно, Каллен узнает об этом завтра, но что-то ему подсказывает — они получат спокойный и сухой отчет, как всегда. Только самое важное, а почему из-за этого важного все свидетели происшедшего сами на себя не похожи — останется только гадать. Варрик испытующе глядит на него, потом пожимает плечами. — Я не маг… спроси сам, почему они в таком раздрае. Вон, хоть у Посверкунчика. — Алистер тоже не маг. — Можешь и у него спросить. Каллен приподнимает бровь — на болтливого гнома это вовсе не похоже. Впрочем, если вспомнить историю с Хоук… У него полно работы, а завтра все станет известно, но Каллен отправляется искать Эвели… Инквизитора. Ее нет ни в покоях, ни в лазарете, ни в кузнице, Жози с Лелианой тоже не знают… он начинает всерьез беспокоиться. Замок огромен, случись что, искать можно будет неделями. Каллен находит ее на вершине полуразрушенной башни — девушка сидит, обхватив руками колено и глядя куда-то в сторону гор. — А, это вы… Глаза у нее красные и Каллен думает, что надо бы просто на правах советника отправить ее спать. Впрочем, он сам-то когда в последний раз высыпался? — Что-то срочное? — спрашивает Эвелина… Инквизитор. Он качает головой. Хочется сказать, что волновался — но какое ей дело до того? — Посидите со мной? — она хлопает по расстеленному плащу и Каллен, кивнув, опускается рядом. Она молчит, снова глядя на вершины гор, Каллен гадает, зачем его попросили остаться. Мысли Инквизитора явно где-то не здесь. Надо извиниться и уйти, дел много, а ей явно не до него. Жива, здорова и ладно. Она вдруг стремительно разворачивается, смотрит в глаза. — Командир, ваши умения храмовника еще чего-то стоят? Без лириума? — Они слабее, чем могли бы быть, — признается он. — Но, полагаю, что стоят. — Вы сможете убить одержимого мага, если понадобится? Он пожимает плечами. — Смотря кого. С сильным магом нелегко справиться в одиночку. С одержимым, который был сильным магом — почти невозможно. — С магом моего уровня? Холод камня, несмотря на плащ, пробирает от крестца до загривка. Каллен внимательно смотрит на нее. Нет, не может быть. Одержимого не распознать, пока тот не проявит себя и все же… Не может быть. Она улыбается краем рта, верно истолковав его взгляд. — Нет. Я — это только я. Пока. Он внутренне ежится, услышав это «пока». — Тогда к чему вы клоните, Инквизитор? — Меня зовут Эвелина. — Инвизитор, — повторяет он. Словно слова — это меч, что в древних балладах рыцарь клал между собой и… Она снова едва заметно улыбается. — Что ж… жаль, но воля ваша, командир, — она опять отворачивается к снегам и небу.— Не так давно мне довелось увидеть, на что способны люди, дойдя до края отчаяния. И если в дороге мне было не до того, то сейчас… Она вздыхает, упирается лбом в колени. Каллен не видит ее лица, хватает и ссутулившейся спины и судорожно сцепленных рук. Уходя на безнадежную битву, она улыбалась. — Я — маг, — говорит Эвелина, не поднимая головы. — Я слышу шепот демонов, привыкла к нему. Как нормальные люди привыкают к соблазну выпить лишнюю бутылку, стянуть чужой кошелек или сжить со света врага. Отказываясь от него почти бездумно. Но… Каллену хочется обнять ее, прижать крепче и гладить по голове, пока не успокоится. Что бы ни довело ее — и весь ее отряд — до такого состояния. Он даже протягивает руку и отдергивает, словно обжегшись, так и не успев коснуться. Она начинает рассказывать, так и не поднимая головы. Каллен слушает, а перед глазами встают залитые кровью помещения Кинлоха, мертвые друзья, смех демона… Создатель, он почти поверил, что забыл! — Формально это не одержимость, — говорит он, чтобы что-то сказать. Становится понятно, почему Страж почти в дрова — впрочем, сейчас, наверное, уже не «почти». А тевинтерец-то с чего сам не свой? У них там и не такое принято. Или привык резать рабов, а не друзей? Она хмыкает в колени. — Стать покорной слугой демона внутри или водить его на поводке, став покорным слугой самозваного бога — разница невелика. Я боюсь, Каллен. Слишком многое поставлено на карту, слишком много жизней на кону. И я боюсь, что однажды дойду до той степени отчаяния, чтобы… Я всегда считала, что магия крови — последний шанс смертника. Когда цена уже не важна. Инквизитор… Эвелина поднимает голову, криво ухмыляется. — А в Западном пределе я увидела, как на самом деле выглядит этот «последний шанс». Какова цена. И теперь я боюсь. — Она разворачивается всем телом, так что колени касаются его, снова смотрит прямо в глаза. — Каллен, если я вдруг решу, что цель оправдывает средства, что уж я-то точно умнее и сильнее всех тех, кто пытался договориться с демонами до меня… Ты сможешь меня остановить? Если вдруг страх и отчаяние окажутся сильнее здравого смысла — а это может случиться. Я не посланница Пророчицы, я просто маг, оказавшийся не в то время и не в том месте, и я не безупречна. Каллен вспоминает свои первые Истязания. Как дрожали руки, и как он молился, чтобы не пришлось выполнять свой долг. Тогда он был влюблен, глупо и безнадежно, впрочем, как и положено мальчишке. Сейчас… Он вдруг понимает, что расстеленный плащ слишком мал, чтобы не касаться друг друга, и что ее лицо слишком близко. А еще — что глаза у нее красны не от усталости, а от слез. Надо бы сказать что-нибудь успокаивающее и обнадеживающее. Что она сильная, что справится, что незачем придумывать себе всякие ужасы. Каждый маг может сорваться, но не каждый срывается, в конце-то концов — сказал бы ему кто-нибудь это в Киркволле, вот уж он бы посмеялся… Но Каллен говорит совсем другое: — Нет. Только не тебя. Он сам пугается этого неуместного «ты» и смысла произнесенного. Рука тянется к загривку, как всегда, когда он смущен и растерян, хочется спрятать глаза — да что там, просто сбежать. Он собирается подняться, но Эвелина перехватывает его руку, останавливая. Каллен успевает пожалеть что, разделавшись с караулами, и собираясь разбираться с бумагами, снял доспех — сквозь наручи прикосновение было бы неощутимым, а сейчас он вздрагивает, как от ожога. — Не так уж я сильна, — говорит она, не отводя взгляда. — Дело не в этом. Десять лет назад он был уверен, что долг превыше всего. Сейчас он даже думать не желает о подобном выборе. — В Скайхолде много храмовников. Если хочешь, назову имена, тех, кто сможет… Я — не смогу, — он высвобождает руку, поднимаясь. — Извини... те, Инквизитор. — Каллен, постой. Она тоже встает, снова оказавшись слишком близко. Заглядывает в глаза снизу вверх. — Ты сказал или слишком много, или слишком мало. — Она на миг опускает ресницы, кладет ладони ему на грудь. — Не заставляй меня быть прямолинейней арбалетного болта. Он застывает, не веря, что все понял правильно. Дыхание Создателя, он никогда толком не понимал полунамеков и недомолвок — да и где ему было этому научиться? Каллен осторожно, словно боясь обжечься, обнимает ее за талию. Эвелина поднимает лицо, так что остается наклониться совсем чуть-чуть.