Мгновенья

      Каллен думал, что Эвелина, выйдя от лекарей, отправится отдыхать в отведенные ей покои, но Инквизитор не ложится. Выслушивает доклад — спасибо, генерал, вы все сделали правильно. Заглядывает в казармы — он готов обидеться, несмотря на предыдущую похвалу, но быстро понимает, что это не проверка, а Вестница показывается своим людям, чтобы те могли воочию убедиться: она не обман Тени, живая и настоящая. Кое-кто и правда украдкой пробует коснуться рукава или полы доспеха, не веря глазам. Инквизитор делает вид, что не замечает. Каллен ухмыляется про себя. Он бы и сам не прочь коснуться, после тех кошмарных часов, чтобы снова убедиться… но только молча следует рядом. Потом помещения, где разместили стражей: здесь Инквизитор ограничивается несколькими короткими вопросами: есть ли у них все, что нужно, кормили ли, позаботились ли о раненых. Совсем непохоже на то, как она вела себя со своими людьми.       — Что с нами будет? — спрашивает кто-то.       Инквизитор медлит с ответом.       — Вам сохранят жизнь, — говорит она, наконец. — Пока это все, что я могу обещать.       Когда за спиной закрываются двери, она устало трет лоб.       — Что ж с ними делать, демоны бы их драли…       — Подождет до утра, — подает, наконец, голос Каллен. — Отдохните.       Эвелина встречается с ним взглядом. Синие тени под глазами, прокушенная губа, заострившееся лицо… она и правда держится исключительно благодаря самообладанию. Но в глазах что-то еще кроме усталости. Каллен вглядывается внимательней. Он видел такие глаза...       — На вас самом лица нет, командир. Идите, я справлюсь без сопровождающих.       Он и в самом деле вымотан почти до предела.       — Это приказ?       — Просьба.       — Тогда я останусь, с вашего позволения.       Она улыбается, невесомо касается руки, прежде чем развернуться и быстро зашагать дальше. Каллен не отстает, продолжая размышлять, где же он мог видеть… воспоминание упорно не дается, а, значит, не из приятных.       Снова лазарет, только теперь не в качестве подопечной целителей. Инквизитор снимает с пояса склянки с зельями.       — Осталось немного, но…       — Но и за это спасибо, — говорит старший целитель. — Нелегкая в этот раз победа.       — А когда она была легкой? — спрашивает Инквизитор.       Целитель не отвечает.       Девушка оглядывается, целенаправленно движется куда-то в пустой угол, замирает, глядя в пространство. Каллен успевает испугаться — всему есть предел, и ее выдержке и собранности тоже, но она негромко говорит.       — Спасибо, Коул.       — Жжет, больно, больно, страшно, не хочу умирать, — раздается из пустоты.       Каллен стискивает зубы, вспомнив. Кинлох, снова Кинлох, такие глаза были у его друзей, у тех, кто пытался сохранить достоинство до последнего, но взгляд всегда выдает...       — Спасибо, — повторяет Инквизитор. Касается чего-то невидимого, будто гладит по плечу.       Теперь Каллен видит то, что не давало ему покоя с самого начала: слишком прямая спина, слишком резкие движения. Несколько месяцев назад он бы не обратил внимания, сейчас он замечает. Страх, гнев и отчаяние.       Инквизитор, снова целенаправленно идет сквозь ряды раненых. Останавливается около Железной леди, склонившейся над солдатом.       — Помощь нужна? — спрашивает Инквизитор.       — Идите, цветик мой, — улыбается чародейка. — Целитель из вас еще хуже, чем из меня. Дориан здесь уже был, но я его отослала, после того, как он чуть не поднял мертвеца, не желая поверить, что спасти несчастного было невозможно.       — О, это он может, — Инквизитор улыбается в ответ, потом снова становится серьезной. — А Солас?       — Вы же знаете Соласа.       — Прислать его? Прямому приказу он противиться не будет.       — Незачем испытывать терпение целителей и раненых, равно как и мое…       Инквизитор кивает.       Каллен снова послушно следует за ней, размышляя. Оказаться в Тени во плоти — достойный повод для страха, он сам бы, наверное, только и смог бы, что молиться, как тогда… Создатель, да когда ж он сможет забыть! Немудрено, что ей стало не по себе. Но так надолго?       — Все на сегодня, — говорит Инквизитор, выйдя из лазарета. — Можете быть свободны, генерал.       — А вы?       — А я к кашевару.       — Люди накормлены.       — Зато я умираю от голода. Пары ломтей хлеба, перехваченных после того, как меня выпустили целители, явно было мало.       Каллен лихорадочно вспоминает, чем сегодня кормили солдат.       — Но… Чечевичная похлебка с солониной...       Эвелина смеется:       — Каллен, в походах меня не сопровождает обоз со свежими устрицами и изысканными сырами. Сейчас я готова съесть даже живого виверна.       — А они съедобны? — растерянно спрашивает он.       — Честно говоря, мне уже наплевать.       Она улыбается, вроде бы безмятежно, но улыбка появляется и исчезает слишком быстро, почти не отражаясь в глазах. Каллен вспоминает, что уже видел и это… Да, в ночь нападения на Убежище. Когда он решил, что она не понимает, на что идет, или просто не дорожит жизнью. Создатель, он был слеп и туп как бронто!       — Я могу чем-то помочь? — спрашивает он. Получается немного невпопад, но, может, оно и к лучшему.       Эвелина снова улыбается.       — До кашевара я дойду и сама. Правда, отдохните. У вас тоже был долгий день.       — А когда он был короткий? — спрашивает Каллен, ее словами.       — И то верно. — Она сжимает ему плечо, сквозь доспех касание почти неощутимо. — Спасибо.       Он на миг накрывает ее руку своей — все, что можно позволить себе, зная, сколько глаз сейчас наблюдают за ними.       — Для меня честь сопровождать вас.       Она едва заметно кивает, прежде чем отвернуться.       — Эй, босс! — Бык перехватывает ее на полпути. — Выпьешь?       Эвелина качает головой:       — Сегодня я рухну под стол с первой же кружки.       — Так потому и предлагаю, — смеется рогач.       Со всей дури — или так кажется — хлопает ее по плечу, девушка охает.       — В самом деле, заходи, пока мы с ребятами все не вылакали. Тебе сейчас не помешает. Всем нам не помешает.       Значит, что-то напугало их всех, не просто сам по себе поход в Тень, иначе бы уже успокоились. Что ж, Бык явно понимает, что ему нужно, остальные тоже разберутся, не маленькие, но Эвелина… Будь это новобранец — обложил бы в три этажа, чтобы взбеленился, перестав бояться. Каллен представляет себе реакцию Инквизитора и едва не смеется в голос. Взбелениться-то она взбеленится, только от него мокрое место останется. Или здоровая выгоревшая проплешина.       Девушка неслабо пихает Быка кулаком в живот, ухмыляется в ответ на его ухмылку, и шагает было к кухне, но не успевает пройти и несколько ярдов, как рядом вырастает Алистер. Лицо стража тоже серое от усталости и чего-то очень похожего на скорбь. Ах, да, они с Хоук были давними друзьями… Эвелина кивает, приобнимает его за плечи, прежде чем идти дальше. Страж не отстает, что-то настойчиво втолковывая.       Каллену хочется догнать их, отпихнуть Алистера, сгрести Эвелину в охапку, утащить в комнату, что ему досталась, и запереть, чтобы никто больше не беспокоил. Самому метнуться к кашевару, а потом, когда она поест, завернуть в одеяло, усадить на колени и рассказывать о какой-нибудь ерунде, лишь бы отвлечь. Но его прямо отослали, чтобы не мешался. Каллен смотрит ей вслед и размышляет, доберется ли Эвелина все-таки сегодня до кашевара. Впрочем, судя по тому, как целеустремленно движется — дойдет.       Ему приходится отвернуться: ординарец с очередным донесением, которое, конечно же, никак не может подождать. Когда этот проклятый Создателем день все же закончится?       В комнате, что выделили ему под штаб, за его столом нахально восседает Варрик.       — Извини, Кудряш, но мне стола не выделили, а надо срочно написать кое-кому.       Глаза у гнома красные, нос опух, и сердиться на него, несмотря на наглость, невозможно.       — Располагайся, — говорит Каллен. Медлит немного, потом все же думает, что лишним не будет. — Мои соболезнования, Варрик.       Тот молча кивает, склоняется над пергаментом.       Каллен берет со стола кипу отчетов, садится на расстеленный на полу плащ, оперевшись спиной о стену. Можно было бы сгонять ординарца, чтобы нашли еще один письменный стол, едва ли этот единственный на всю крепость, но шевелиться не хочется. Поэтому он просто проглядывает отчеты: безвозвратные потери, санитарные потери… Дорого же им обошлось отчаяние стражей. Впрочем, могло быть хуже. Если бы Эвелина со своими не расчистили от демонов основные места штурма, как и обещали. Если бы не уговорила несколько групп стражей хотя бы не сражаться, если уж сдаваться они опасались. Если бы Блэкволл не образумил многих из них… Могло бы быть гораздо хуже, и все же он так и не может отнестись к потерям просто как к числам на пергаменте. Плохой из него генерал.       Каллен прикрывает глаза лишь на миг, но, кажется, все же проваливается в сон. Потому что, когда получается разлепить веки, видит Эвелину. Она обнимает Варрика, опустившись на одно колено, чтобы сравняться ростом с гномом, что-то шепчет, едва слышно. У Варрика лицо такое, что кажется — вот-вот разрыдается в голос. Эвелина встает, гном улыбается, явно через силу:       — Вот такой она была…       — Прости.       — Это война. И все же, если бы я не драпанул оттуда впереди собственного визга, едва увидев выход, может быть…       — Не ты один. И это был приказ.       Создатель, а вот с этим ничего не поделать, пока само не отболит. Каково это, когда твои решения стоят жизни другим, Каллен знал слишком хорошо. Тут любые слова будут лишними. За что это ей?       — Э, да что там говорить… — Варрик машет рукой. — Извини, мне нужно все же дописать эти проклятые письма. Младшенький… Карвер должен знать.       — Если хочешь, я могу написать.       — Ты не знаешь его и не успела толком узнать ее.       — Да. Мне будет легче, чем тебе.       — Так я тебе и поверил. — Гном легонько подпихивает Эвелину в бок. — Иди уже.       — Сейчас.       Она разворачивается к Каллену, и тот поспешно притворяется спящим — сказанное Варриком только что явно не предназначалось для чужих ушей. Эвелина присаживается рядом на корточки, трясет за плечо.       — Когда я просила вас отдохнуть, я не имела в виду сидя на полу собственного кабинета. Неужели во всем Адаманте для генерала не нашлось нормальной постели?       Каллен улыбается, глядя на нее снизу вверх. Забота, даже такая пустячная, греет.       — Плащ и крыша над головой — что еще нужно?       — О, много чего, — смеется она. Протягивает руку.       Каллен легко поднялся бы и сам, к тому же, вместе с доспехами он наверняка вдвое тяжелее Эвелины. И все же берет ее ладонь в свою и не торопится выпускать, даже встав.       Лицо против воли расплывается в улыбке.       — Разрешите вас проводить?       Обнять и не отпускать. Если позволит. Он снова вглядывается ей в глаза — теперь в них больше усталости, чем страха. Что ж, тоже метод, вымотаться до полного изнеможения. Ему самому помогало. Иногда.       — Буду очень признательна, — улыбается она в ответ. — Здесь столько коридоров, что я уже успела пару раз заблудиться.       — Это ты-то? — фыркает Варрик, отрываясь от письма.       Эвелина заливается краской. Каллен снова улыбается непонятно чему.       За дверью обнаруживается Блэкволл.       — Эвелина… Инквизитор. Я искал тебя.       — До утра не подождет?       — Утром тебя снова будет не поймать. Да и может оказаться поздно. Что станет со стражами?       — Я еще не решила.       — Они заслуживают снисхождения.       Эвелина приподнимает бровь, улыбается. Эта улыбка совсем не похожа на прежнюю — холодная, надменная. Сам Каллен бы язык проглотил под этим взглядом и этой улыбкой.       Блэкволл упрямо набычивается.       — Они заслуживают снисхождения, — повторяет он.       — Гордон, мне понятно твое желание защитить орден, — голос Эвелины все еще почти спокоен, но Каллену очень не хочется, чтобы когда-нибудь те же интонации прорезались в разговоре с ним. — Но прошу тебя, давай отложим этот разговор до завтра. Сегодня я слишком устала для того, чтобы сохранять вежливость и рассудительность.       — Они жертвовали собой ради нас.       — Генерал, скольких мы потеряли сегодня? — поворачивается к нему Инквизитор.       Каллен припоминает числа. Общие потери, из них безвозвратные…       — Спасибо.       Она снова разворачивается к Блэкволлу.       — Вот эти люди, что погибли сегодня — жертвовали собой ради нас. Стражи жертвовали собой ради гордыни командора. И если бы я не знала тебя и не успела узнать Алистера, весь орден, включая раненых, сейчас бы маршировал в Андерфелс, и мне было бы плевать, сколько из них доберутся туда живыми. Поэтому, Гордон, прошу тебя в последний раз — заткнись, если не хочешь услышать много неприятного.       — Ими двигали благие намерения. Корифей извратил их!       — Я привыкла судить не по намерениям, а по делам. Если бы сегодня в Тени, когда мы бились с демоном и его свитой, я или Дориан, или мадам де Фер, или Солас… — Инквизитор делает шаг в сторону Блэкволла, и тот пятится. — Если бы Дориан — он лучше в этом разбирается — перерезал тебе глотку, чтобы получить силы, когда мы все — и ты тоже — были уверены, что нам конец, ты бы по-прежнему говорил о необходимости жертв ради победы?       Блэкволл отводит взгляд, но Эвелину, кажется, несет.       — Тебе, Варрику, Быку — он могуч и любит жизнь, он дал бы много сил. Кассандре? Мы ведь спасаем мир, такая великая цель не может обойтись без жертв, так?       — Я готов умереть в любой момент.       — От руки тех, кого считал друзьями?       Каллен решительно вклинивается между ними. Сорвать злость — это хорошо, и Блэкволл сам напросился, но в ее голосе звенит не только злость, но и слезы, а это сейчас совсем ни к чему.       — Инквизитор, у вас еще есть дела. Судьба стражей подождет до утра.       Он бы с удовольствием набил морду Блэкволлу. Может быть, так он и поступит. Чуть позже. Когда уведет, наконец, Эвелину от людей.       Она резко выдыхает, встряхивает головой.       — Да, генерал, прошу прощения. Пойдемте. Гордон, завтра. Все завтра. Казней не будет, это я тебе обещаю.       Едва завернув за угол, Эвелина прислоняется к нему, уткнувшись лбом в плечо над ключицей, шепчет.       — Спасибо. Если бы не ты, дело кончилось бы безобразным скандалом и соплями.       Каллен отчаянно жалеет, что на них обоих доспех, прижимает крепче, касается губами волос. От нее пахнет гарью и кровью, как, наверное, и от него самого, но это неважно, вовсе неважно.       — Ты хоть поела? — спрашивает он, гладя Эвелину по спине.       Она молча кивает, не поднимая головы, волосы щекочут подбородок. Отпускать ее совсем не хочется, и все же Каллен говорит:       — Пойдем. Ты вот-вот свалишься.       Она отстраняется с явной неохотой, проводит кончиками пальцев по щеке. Повторяет:       — Спасибо.       Варрик прав: Эвелина в самом деле прекрасно ориентируется в хитросплетениях коридора опустевшего по ночной поре замка. Приличия требуют проститься на пороге ее комнаты, но девушка не задерживается у двери, и Каллен заходит следом. На стуле лежит дорожная сумка, поверх нее брошен плащ, к спинке прислонен посох. В углу стоит ведро с чистой водой, деревянная кадка и кувшин. В камине сложена растопка, но огня пока нет.       Эвелина небрежно сбрасывает с ладони сгусток пламени, дрова вспыхивают. Она смотрит на стул, берется было за плащ, кладет обратно, движения суетливые и дерганые. Махнув рукой, садится на кровать, хлопает ладонью по покрывалу рядом с собой. Каллен качает головой.       — Погоди. Может, найти кого из слуг, чтобы принесли кипяток? Потом пришлешь за мной, если буду еще нужен.       — Сама согрею, — машет рукой она. — Не впервой.       Ах, да. Маги, все у них не как у людей.       — Посиди со мной немного, пожалуйста, — говорит она. — Если ты, конечно, не слишком устал.       — Не настолько, чтобы уйти, когда ты просишь.       Она улыбается, смущенно и радостно одновременно, и от этой улыбки замирает сердце. Каллен опускается на колени у ее ног, тянется к губам, ее губы раскрываются навстречу. Он не знает, сколько это длится, время не имеет значения, и даже проклятый доспех уже не имеет значения. Только ее губы, ее дыхание, ее пальцы в волосах, ее талия под ладонями.       — Как хорошо, что ты есть, — выдыхает Эвелина, оторвавшись от его губ.       Такого ему никто никогда не говорил, и Каллен замирает, вглядываясь в ее лицо, ожидая, что она сейчас превратит все в шутку. Но во взгляде ни тени насмешки, и от этого он совершенно теряется, прячет горящее лицо у нее на груди, чувствуя даже сквозь кольчужную куртку и гамбезон, как колотится ее сердце. Эвелина обвивает руками его плечи, прижимается щекой к макушке и замирает тоже.       Он готов простоять так всю жизнь и не знает, сколько проходит времени, прежде чем отстраняется и снова заглядывает ей в лицо. Страха в ее глазах больше нет и отчаяния тоже. Каллен гладит ее по щеке, и только теперь замечает, что в неровном свете свечей синяки у нее под глазами кажутся огромными. Создатель, какой же он дурак, нашел время лезть с поцелуями! Тут впору колыбельные петь.       Каллен отстраняется как можно мягче, поднимается на ноги.       — Тебе надо отдохнуть.       Эвелина долго смотрит снизу вверх, хмыкает:       — Как прикажешь.       — Не обижайся, прошу тебя.       Она снова улыбается, в этот раз — легко и открыто.       — Не обижаюсь. Просто…       Он кивает. Просто времени у них до невозможности мало, а скоро может и вовсе не остаться — если их враг добьется своего.       Эвелина берется за застежку наручей, досадливо морщится — разбираться с ремешками одной рукой неудобно. Каллен мягко отстраняет ее, начинает возиться сам. Складывает на пол наруч, переходит к застежкам перчатки. Эвелина зевает, прикрывая рот ладонью.       — Извини.       Он усмехается, взъерошивает ей волосы, прежде чем заняться второй рукой. Помогает справиться с застежками доспеха, расшнуровать сапоги. Оказывается, избалованная леди носит их не на чулок, а на портянку, и намотана ткань как надо — аккуратно и плотно, без единой лишней складки, чтобы не сбить ноги в дальнем переходе. Почему-то это сразу делает ее «своей», словно стирая грань между аристократкой и воином. Каллен разматывает полотно, не удержавшись, проводит пальцами по щиколотке, оглаживая косточку. Эвелина снова наклоняется к его губам, на этот раз касаясь почти невесомо, прежде, чем выпрямиться.       — Спасибо тебе.       — Я ничего особенного не сделал.       Она качает головой.       — Ты был рядом весь вечер. Сегодня в Тени… Там оказался демон, который вывернул мне душу наизнанку и… Потом как-нибудь расскажу. — Эвелина на миг мрачнеет. — Словом, я весь вечер боялась оставаться одна. И ты был рядом. Весь вечер. А сейчас… — она лукаво улыбается. — Кажется, мне будет сниться кое-что поприятней кошмаров.       Щеки становятся горячими и тяжелыми. Да что он как мальчишка, право слово!       — Кажется, мне тоже. — Каллен поднимается, напоследок касается ее лица. — Но спи спокойно. Без снов.