Мгновенья

      Болит голова. Ноет горло. Почему-то затекли руки. Каллен открывает глаза, оглядывается — он в своем кабинете, на полу, под одеялами. Встречает настороженный взгляд Инквизитора — та прижимает к лицу мокрую тряпицу. Каллен рывком садится, колено простреливает боль, так что он едва не вскрикивает, недоуменно смотрит на связанные ремнем руки. Снова переводит взгляд на…       Осознание выбивает дух не хуже того пинка под ложечку.       Девушка отнимает руку от лица, смотрит внимательно, оценивающе.       — Ага, кажется, очухался.       Каллен не может оторвать глаз от опухшей, посиневшей щеки и корочки крови в углу рта.       Инквизитор подходит ближе.       — Что ты помнишь?       — Демон…       — Демон, значит…       Она присаживается рядом на корточки, расстегивает пряжку ремня. Каллен отводит взгляд, машинально растирая затекшие запястья. Кисти колют десятки мельчайших иголочек, но это сущая ерунда по сравнению с тем, что творится у него в голове. Эвелина сдвигает одеяло — Каллен только теперь замечает, что полностью обнажен, но сейчас у него есть куда более серьезный повод стыдиться. Девушка быстро и ловко ощупывает колено — огромное, синее. Ладони ложатся по обе стороны коленной чашечки, под кожей что-то шебуршится.       — Не сопротивляйся.       — Я не…       — Храмовники, — бурчит Эвелина. — Хуже только с гномами.       Боль проходит, отек и синева исчезают прямо на глазах.       — Лучше бы собой занялась.       — Я плохой целитель, — улыбается девушка. — Других вылечить могу, если сосредоточиться, себя — нет. Ерунда. Бывало и хуже.       Каллен закрывает лицо руками. Его снова трясет, только в этот раз от сознания того, что могло бы случиться… Что он натворил.       — Как только я доберусь до чернильницы и пергамента, — говорит он, не поднимая головы. — Ты получишь прошение об отставке и больше меня не увидишь.       Она выпрямляется, отходит на несколько шагов. Молчит. Каллен заставляет себя выпрямиться. Инквизитор смотрит на него внимательно, оценивающе, серьезно.       — Чьи это были слова? — спрашивает она. — Генерала Инквизиции? Каллена? Или лириума?       — Как я могу управлять людьми, если с собой справиться не в состоянии?       Она отворачивается, делает несколько шагов, снова смотрит на него.       — Не могу сказать, что я в восторге от всего этого. Но до сих пор у Инквизитора не было вопросов к генералу. Ты справлялся, и справлялся хорошо. Не знаю, кто смог бы лучше.       — Я мог бы лучше. Если бы… — теперь очередь Каллена внимательно на нее смотреть. — Если я действительно нужен Инквизиции, есть способ прекратить это.       — Снова принимать?       Он кивает.       — А это говорит Каллен или лириум?       — Это говорит генерал. Если я нужен Инквизиции, то не имею права делать для нее меньше, чем для Церкви. Вот это, — он вытягивает перед собой руки, кисти дрожат так сильно, что наверняка видит и Инквизитор, — мешает. Слишком мешает.       Инквизитор снова молчит, задумчиво на него глядя. Каллен отводит глаза — чтобы заставить себя снова посмотреть ей в лицо, требуется немалое усилие.       — Сам-то ты чего хочешь?       Сорвать поводок. Вернуть себе свою жизнь. Знать, что у него это получилось. Только долг твердит другое.       Долг или лириум?       Каллен молчит.       Она усмехается — на разбитой губе появляется капля крови.       — Знаешь, это жутко эгоистично, наверное… — Девушка подходит ближе, так что Каллену приходится задирать голову, чтобы видеть ее лицо. — Но, если уж довелось получить по морде, то я хотела бы знать, что хотя бы не зря. Так что… Нет. Никакого лириума. И отставку я не приму.       Она порывисто опускается рядом на колени, обнимает, прижимаясь так крепко, словно его сейчас вырвет из рук и унесет.       — Не смей сдаваться, слышишь? — голос срывается на миг. — Не смей. Ты сильнее, чем эта дрянь.       Сам Каллен в этом совсем не уверен.       В ее объятьях так тепло и покойно, но он поводит плечами, высвобождаясь. Глупо пытаться хватать руками мечту. Особенно после того, что случилось сегодня.       — Как прикажете, Инквизитор.       Она замирает на миг. Выпрямляется.       — Тогда последний вопрос. Как вы сейчас себя чувствуете?       — Сносно.       За окном темно. Интересно, сколько прошло времени? Каллен прислушивается к себе. Действительно, сносно. Особенно по сравнению с тем, что было совсем недавно.       — Поесть, поспать, и с утра я смогу работать.       — Прислать слугу с кухни?       — Сам дойду.       Девушка кивает, встав на цыпочки, снимает с верха шкафа стопку одежды, кладет на край стола.       — Вот… Я позволила себе залезть в ваш сундук. Прошу прощения.       Следом на столе появляется кувшин, а у окна обнаруживается кадка с водой. Инквизитор поворачивается спиной, что-то колдуя. Каллен, пользуясь моментом, натягивает штаны и рубаху.       — Я была несправедлива к тебе, — слышит он. — Поторопилась с выводами.       Эвелина разворачивается, смотрит в глаза.       — Это, наверное, уже ничего не изменит, и все же... Прости меня.       Он пожимает плечами:       — Из той информации, что у вас была, выводы оказались вполне логичны. Мне нечего прощать.       — Хорошо, — кивает она. — Тогда всего доброго. Вода нагрета, и заскочу на кухню предупредить, чтобы собрали вам что-нибудь.       Засов на двери оказывается слишком тугим для девушки, по правде, он и для самого Каллена довольно тугой, все никак не соберется смазать. Какое-то время она борется с задвижкой, явно не собираясь сдаваться или просить помощи. Каллен подходит со спины, тянется к двери поверх ее рук, на миг оказавшись слишком близко, почти обнимая. Эвелина вздрагивает, выпускает засов, прислонившись лбом к двери.       — Как глупо все вышло…       Каллен замирает тоже. Надо бы взять себя в руки, справиться с этим дурацким засовом, но он стоит, как болван, не в силах ни отодвинуться, ни открыть, наконец, дверь.       Эвелина стремительно разворачивается.       — Это неуместно, несвоевременно и завтра я об этом пожалею, но я…       — Замолчи! — Он сам пугается своего тона. Хватает ее за плечи, сильно и жестко, отстраняя, почти впечатывая в дверь. — Замолчи, иначе…       Он слишком устал, руки до сих пор дрожат, и кружится голова. Не так сильно — Каллен вполне спокойно доберется до кухни, вернется обратно и даже заберется в собственную кровать. Но слишком сильно для того, чтобы сохранять здравомыслие за двоих — его на одного-то не хватает, по правде говоря.       — Я тебя люблю, — говорит Эвелина. — А теперь открой эту демонами драную дверь, я уйду, и буду и дальше делать вид, что мы просто работаем вместе.       Ему бы радоваться, но внутри только горечь. Зачем? Пока он мог сказать себе, что ей не нужен, у него бы хватило сил держаться на расстоянии. А сейчас…       — Я пытался тебя убить.       — Не ты первый, не ты последний, — ухмыляется она.       Каллен сильнее сжимает ее плечи.       — Мне не смешно.       Ее улыбка становится кривой и грустной.       — Да, это было ни хрена не романтично.       Кажется, он слышит от нее крепкое словцо впервые за все время знакомства.       — И очень страшно. Потому что это был не ты.       — Что бы это изменило, если бы мне удалось?       — Потому и не удалось. Будь это ты, я пыталась бы образумить, прежде чем бить. А так — было видно, что взывать к разуму бесполезно, просто не к чему.       Каллен берет ее за подбородок, разглядывает сине-багровые переливы на щеке.       — Знаешь, мне от этого совсем не легче.       — Знаю. — Эвелина обхватывает его лицо ладонями. — Только я не барышня, едва-едва прошедшая Истязания. Я давно сбилась со счета, сколько раз приходилось рисковать жизнью, просто потому что больше некому, а долг есть долг. Я рискую жизнью каждый раз, закрывая разрыв.       Она тянется к губам, и у Каллена нет сил сопротивляться. У поцелуя привкус крови.       — И если любить тебя — значит рисковать жизнью, — выдыхает Эвелина, — то пусть так. Потому что этого хочу я сама, а не требуют какие-то там высшие соображения.       — Это безумие...       — Знаю.       — Я тебя люблю, — шепчет Каллен, прижимая ее к себе. — И мне страшно подумать…       — Хватит, — говорит она ему в шею. — Хватит, слышишь! Мы это переживем. Лучше скажи еще раз…       — Я люблю тебя.