Мгновенья

      Когда ему сообщили, что Инквизитор с отрядом снова исчезли, Каллен не удержался от нервного смешка. Право слово, это уже становилось дурной приметой: стоило свести в одном месте Инквизитора, ее генерала и оскверненного дракона, как все начинало идти наперекосяк. Хоть не запирайся в башне Скайхолда, предоставив действовать кому-нибудь другому.       Впрочем, как и всегда, у Каллена хватало забот и без того, чтобы размышлять, сколько раз Эвелине еще придется пройти по мосту острее меча и тоньше волоса, чтобы у остальных был шанс выжить, и удалось ли в этот раз, или он зря тешит себя надеждой. Дракон, описав несколько кругов над войсками, улетел. Остатки сопротивления подавили. Значит, надо было расположить людей на отдых, позаботиться о раненых, узнать у целителей, кто перенесет путь домой в тряских телегах, а кого ни в коем случае нельзя трогать — поэтому их придется оставить на месте выздоравливать, равно как и тех, кому уже ничем не помочь, дать охрану и часть обоза, чтобы могли потом двинуться в путь. Нужно было решить, что делать с пленными: он бы задушил Самсона собственными руками, но, возможно, Инквизитор решит иначе. Она по-прежнему старалась щадить врагов. Смерть — единственное, что необратимо, повторяла она, даже враг может быть полезен, но труп — нет. Впрочем, одно исключение она все же сделала. Для тевинтерского мага, обманувшего Серых Стражей. Возможно, сделает и для Самсона.       Забот хватало и без того, чтобы лично обыскивать древний храм, желая убедиться: Инквизитор и ее отряд действительно исчезли, а не лежат где-то раненые и беспомощные, все десять человек. Но, Создатель, как же хотелось все бросить и проверить самому! Каллен все же не удержался, и сходил посмотреть на разбитый артефакт. Тот в самом деле походил на то зеркало, что придворная чародейка Селины показывала им в Скайхолде — а значит оставалась надежда, что Эвелина и ее отряд просто ушли… куда?       Спал он плохо: ныл затылок, а в животе голодным червем ворочалась тревога. Тугой узел внутри развернулся лишь утром, когда прилетел ворон. Все живы. Все в Скайхолде. Старший сбежал, лишившись того, за чем рвался в древний храм. Наверняка затаится, чтобы восстановить силы, и… Создатель милосердный, в крепости остался лишь небольшой гарнизон!       В армии каждый знает, что ему делать, и потому проинструктировать заместителей много времени не заняло. Каллен взял с собой лишь полдюжины человек охраны — кому он нужен, в конце-то концов. В стране, где совсем недавно полыхало гражданская война почтовые станции работали кое-как, но он требовал, выбивал, вымаливал сменных лошадей. Прекрасно понимая, что напади на замок самозваный бог, он сам и полдюжины бойцов — отличных, но лишь полдюжины — ничего не изменят.       Инквизитор лично вышла их встречать, и холодный узел внутри, наконец, развязался окончательно.       Каллен безумно устал с дороги, от него несет потом — своим и конским, но Эвелина идет рядом, до самой башни, а едва остальные расходятся, порывисто обнимает.       — Прости, я сейчас уйду, — шепчет она ему в шею. — Тебе надо отдохнуть. Просто…       Вздох долгий, как всхлип.       Каллен заглядывает в лицо: глаза у нее красные       — Что случилось?       — Ничего, что можно было бы изменить.       Эвелина теребит медальон на шее: раньше она не носила украшений, только амулеты в бою. У вещицы чистые строгие линии, явно дорогая и все же не из тех, что носят напоказ. Довольно крупный, Каллен сказал бы, что это мужское украшение.       — И все же?       Эвелина снимает медальон, протягивает на ладони.       — Я сняла это с тела одного из красных чудовищ, сопровождавших Самсона.       Каллен начинает догадываться.       — Только не…       Она кивает.       — Я сама ему дарила. Сама выбирала, сама зачаровывала. Что-то вроде твоей монетки: то, что никому не показывают, памятка из дома, которую хранят против всех правил.       Каллен молча обнимает ее — да и что тут скажешь?       — Я его не узнала. А он... То ли тоже не узнал, то ли не подал виду. И я даже не помню, кто именно из нас его убил.       Для Каллена красные храмовники тоже были безликими чудовищами, помнить о том, что в этом искаженном, уже почти не похожем на человека существ прячется чей-то друг или родич, что, обернись все по-другому, он мог сам бы стать... этим — невозможно, невыносимо. Эвелина всхлипывает, не поднимая головы. Впервые за все время он видит ее плачущей.       — Я не знаю, как написать родителям, — она рыдает уже в голос. — Как написать им, что я убила брата.       — Не ты, — говорит Каллен. — Те, кто сделал его таким.       Но она не слышит, не хочет слышать, и все, что ему остается — обнимать, пока она рыдает в котту, прикрывающую доспехи.       Наконец, Эвелина всхлипывает в последний раз.       — Прости… Ты с дороги, а я развела тут… Мойся и отдыхай.       — Не за что извиняться, — он целует солёные ресницы. — Мне побыть с тобой?       — Я всегда тебе рада, но сначала отдохни. А я попробую все же написать.       В этот раз Каллен поднимается к ней не дожидаясь ночи. Эвелина пишет: то и дело замирает, глядя в пустоту, прикусывает перо. Вдруг чернильница с силой летит в окно, вслед ей несется вереница грязных ругательств. Витраж звенит, осыпаясь, в комнату врывается холодный горный ветер. Эвелина сутулится, тяжело оперевшись о стол.       Каллен больше не в силах на это смотреть. В два шага оказывается рядом, подхватывает на руки, тащит к кровати. Эвелина пытается вырваться, что-то кричит, но он держит крепко. Обнимает, вытянувшись рядом, пока она не перестает рваться и кричать, пока не замирает, тихонько всхлипывая, пока не засыпает, наконец.       Надо было все же придушить Самсона.