Не для шинигами

      Обычно светлое и спокойное небо, распростертое над Сейретеем, покрыто свинцовыми тучами, а Рукии кажется, что они набиты порохом и вот-вот взорвутся. Сыну шестнадцать и он — рядовой офицер, но уже не увидит блеска солнца. Черное косодэ, будто специально траурное, скрывает ее силуэт в тени неосвещенной комнаты родных бараков когда-то залитого смехом отряда.       Царапины вьются узором по аристократичному лицу, как по фарфору, и разразились тучи неудержимым ливнем. Каждая капля — как граната, — кажется, стоит ей коснуться земли, и все взорвется. Глаза, некогда синие, с темными переливами, как нынешнее небо над ее головой, утратили искры во взгляде, а белки налились кровью от запертых на засовы чувств. Она не заплачет и не посмеет.       Счастье можно было ощутить в ладонях, ласковое, щекочущее поверхность кожи и искрящееся, словно его улыбки. Будто это было давно, так отмотать бы тогда тысячелетия по ленте времени, незримой рулетке, чтобы возвратиться и только и делать, что ощущать, как слезы не душат, а только смех счастье приносит. Вспять.       Сейретей оглушен беззвучными раскатами грома и совсем не слышимыми всхлипами, с отсутствием следов горя на чертовски чистом лице, одни лишь следы ногтей, будто ткани канва, украшают белоснежно-чистую кожу.       Ей бы станцевать танец Соде но Шираюки, который мог утихомирить ее пургу в душе и заморозить сердце со вскрытыми ранами и сочащейся по каждой отрезанной артерии кровью. Только ноги, совсем недавно резвые, когда она бежала вслед за ним, била ладошкой по затылку — наказывала за очередную проделку, — сейчас вмиг онемели, и тело ее прислоняется к холодной, но недостаточно, чтобы заставить пестрящие, словно маки в цвету, раны, которые упорно никто не видит, перестать ныть, застыть.       Рукия не чувствует тепла солнца, будто она достигла того апогея ледяной силы, своего абсолютного ноля, во второй раз в своей жизни, и будто красная нить, что к светилу тянулась, с хрустом разломалась, как жалкая ледышка.       Человеку жизнь дается дважды: в первый, когда ребенок, покинув утробу матери, от звонкого шлепка заставляет плакать криком, во второй — когда оплакивают уже физически мертвеца, ступившего в Руконгай, а третьего раза нет. Король шинигами непреклонен ни перед кем и ни чем, и в этот раз затмил солнце беспроглядной тьмой.       Глаза Рукии почти привыкли к одной, будто заевшая кинолента, ночи перед взором. Рев монстра слышится ей в громыхании молний, а тяжелое дыхание — в порывах ветра. Они не справились с Пустым, сколько ни сражались. Тварь разевала пасть и глотала каждый выпущенный шикай, каждое мановение занпакто и даже банкай не смог заставить его преклонить колени. Он вцеплялся зубами в плоть и ел, ел духовные частицы! Ее ноги, совсем недавно резвые, бежали под крики солнца, умолявшего: «Спаси себя!».       — Мама.       И замки ломаются, а слезы льются по лицу, омывая полосы, оставленные ногтями, на белоснежной коже. Соленая влага, как захватившее в плен море, щиплет раны, и дышать становится на порядок труднее.       — Я тоже скучаю по нему, я понимаю тебя, — и объятья душат, еще сильнее, ей не хватает воздуха, который словно по миллилитру исчезает из легких.       — Мне жаль, — срывается с ее истерзанных укусами собственных зубов уст.       Ичиго упустил второй шанс, давая ей, Рукии Куросаки, вцепиться в него руками, которые она безвольно опускает. Шинигами хочет остаться там, с ним, чтобы ее частицы растворились вместе с его.       Она сожалеет, что сын успокаивает ее, вечно сильную и такую гордую. Она хочет разодрать полы косодэ, а потом и куски кожи с себя. И она плачет, потому что Кайен, ее маленький шестнадцатилетний лейтенант, сейчас сжимает ее сильными ладонями, пытаясь утихомирить очаги боли. Но он их не видит. Они остались укусами на ее теле, параллельно тем, что были нанесены Ичиго.       Ей хочется даровать мужу третий шанс, опустив голову перед королем шинигами, да только тот непреклонен, и остается ей дотлевать от тепла ладоней сына, который в упор не видит ее ран, и только горько шепчет:       — Я, дяди Ренджи и Бьякуя беспокоимся о тебе.       Никто их не узрит, разлетелись раны с духовными частицами Куросаки Ичиго. А ей совсем не хватает сил удержать подаренный им напоследок шанс и успокоить сына. Это она должна была успокаивать Кайена, а не он ее. Уж лучше бы Пустой прокусил ее тело. Ичиго бы был сильнее и не дал сыну сдерживать боль и больше беспокоиться о ней, Рукии, что не хватает духу станцевать танец Соде но Шираюки, который мог заточить все ее раны в бесчувственный лед.