Не для шинигами

      Мир живых дышит, бередит грудью при вздохе, шумно пропускает воздух, и его сердце бьется гулким эхом людских голосов.       Шинигами в Генсее сложно, они как никогда мертвы в стенах городов. Их руки мерзнут, не вынутые из косодэ и не поднятые к мерно падающему снегу. Щеки не горят красным, отражая блики гирлянд. В их волосах не путаются нити мишуры, частицы конфетти пролетают мимо, исчезая быстрее незамеченных огней петард.       Иногда Рукии кажется, что ей взаправду трудно примириться с распорядками Генсея.       В Сейретее холодное поместье, Рождество сдержанное и вычитанное правилами. Люди не берут тонкие палочки бенгальских огней, не вертят задумчиво в руках и не чиркают спичками.       В ее глазах фиалковый цвет вбирает пламя, обволакивает, следит за каждой искрой, и пальцы мягко жжет.       Рукия бредет по улицам, вновь берется зажечь огонек, чтобы запомнить момент и замедлить время. Но оно неуловимо, мерцает вспышками фейерверков, растворяется в ночном небе минутами и гаснет быстрее уже умерших звезд.       Ей кажется, что она звезда — видимый всем призрак, сохраняющий былой блеск, точно показывающий, что ты жив, но не приводящий никаких доказательств.       Она столь же холодна: пальцы ее выточены изо льда, и Соде но Шираюки была бы горда, но она предостерегает насчет хрупкого гигая, и Кучики ничего не стоит представить, как ее хрупкая оболочка взрывается льдинками.       Однако свет замыкается внутри нее, не распыляясь по космосу, не взрываясь и не создавая других звездных тел. Рукии не верится, что на это способна одна человеческая ладонь.       И он встречается с ней взглядом, опускает, потому что выше. И оттого капюшон накрывает лицо, но не скрывает подбородка и апельсиновых прядей, манящих снег. Изморозь кроет мех на его куртке.       — И чего только ушла? Чтобы лишить нас коробки бенгальских огней? — увядшие огненные цветы склонили головы в сером букете, находящийся в белых женских руках.       — Я не праздновала Нового Года раньше, — голоса их разнятся. Его — насмешливый и добрый, встревоженный, а оттого и чуть дребезжащий, а ее — глухо отзывается, и сердце Каракуры притихает в своем ритме. — Чего стоит этот праздник? Семей, улыбок, счастья и искренности? Тогда я выпадаю из звена, Ичиго.       Человек смотрит на шинигами. Между ними сама смерть стоит. Свешена коса, отмерена цепь души и едва виднеется печать освобождения. Там нет места единению, виднеется четкая ограничивающая грань.       Куросаки усмехается и ступает прямо на черную цепь между ними, когда тянет Рукию к себе за плечо. Его ладонь еще держит ворот куртки, а сохранившие тепло огней темные глаза дребезжат, точно дует ветер. Кажется, сейчас из них что-то вырвется. Но выходит, что прорывается.       — Ты никогда не будешь лишней.       Трещина осознания следует резвой молнией в ее теле, стучит с той стороны глаз и пробивает насквозь сердце. Бьющееся и живое. Разве важно, что принадлежащее шинигами?       Рукия не может управиться с тем, чтобы сварить глинтвейн. Ей не поддается проигрывание громких традиционных песен. Она не понимает, что и как нужно готовить, как накрыть стол и что ждать от праздника. Раньше чувствовала себя чужой, неправильной, погасшей. Сейчас же позволяет Ичиго вернуть себя обратно в дом, себе разрешает идти с ним вместе, довериться и рискнуть. Страх оказаться ненужной затихает под волнами наливающегося тепла.       Рукии кажется, что ей сложно, но она и не замечает, как с восторгом красит ногти в зеленый, красный и белый, как обматывает дом гирляндами, чаще пользуется праздничными кружками и множеством мелочей. Она проводит пальцем по окнам, оставляя ледяные кристаллы на стеклах. Не замечает того, как медленно людской мир поддается, позволяя ей стать частицей, тоже человеком.       Но зато она чувствует теплые взгляды замиравшего Ичиго. И радостно утыкается ему в грудь, найдя свой дом среди людей. Она перестала им считать пустынный Сейретей.