Атлант (Atlas)

П/п: Тяжелая глава - намек на даб-кон по отношению к ребенку.

* * * * *

После того как Джим согласился на план Спока, вулканец целиком и полностью сконцентрировался на том, как направлять отравленный наркотиком разум капитана. Яд их похитительницы разбил мысли Джима, превратив их в разрозненные и неестественные слои сознания, выворачивая далекие воспоминания и давно похороненные эмоции и вырывая их на поверхность, где они не должны были быть, где им не было места. Это сбивало с толку и заставляло голову кружиться, и становилось хуже, когда Джим сопротивлялся присутствию Спока. Его борьба против чужого разума, ведущего его мысли, была рефлекторной и к тому же не приносила пользы, но Джим быстро приноровился. Он научился фильтровать свои ответы через Спока с ментальной ловкостью, которой Спок никак не ожидал. По крайней мере, фактор Кирка все еще процветал. - Нам необходимо протестировать процесс, – пробормотал Спок МакКою. Он услышал, как доктор передвинулся. - Ладно. Что требуется от меня? - Задайте Джиму незначительный вопрос. Что-то конкретное, если можете. - Джим, сосредоточься. Какой твой любимый цвет? Калейдоскоп образов и воспоминаний, давящейся толпой стремившихся обратиться в слова, хлынул через Спока. Он собрал их в мысленный кокон, просеивая, чтобы отыскать самый простой ответ. …цвет неба поутру/глубокий омут/мелководье/океан парить высоко плыть глубоко оседлать ветер волну бесконечное непрекращающееся приключение и умиротворение платье горячо любимой женщины давно умершей цвет глаз которые всегда были его клеймом… - …Синий, – сказал Джим после заметной паузы. Если удача будет на их стороне, то это окажется ее первой попыткой использования наркотика, и молчание не станет для нее подозрительным. - Неплохо, – кивнул МакКой, а потом взглянул на Спока, который прикрыл глаза при этом первом потоке Джима. – Спок, ты в норме? - Да, – не сразу признал вулканец, поудобнее перехватывая запястье Джима. – Наплыв чувств был сильнее, чем я рассчитывал, но я лучше подготовлен к контролю над ним теперь, когда я его испытал. МакКой поколебался, прежде чем добавил: - Придется хуже, когда эта мразь задаст личный вопрос. И я не уверен, что может быть что-то более личное, чем принуждение пережить геноцид. Спок сделал глубокий вдох, сосредотачиваясь, приковывая свою силу к ритму мерно, хоть и часто колотящегося сердца Джима под его пальцами. - В идеале мы должны были бы продолжить тестирование, – низко протянул он, обозначая признательность. – Однако, похоже, что наше время вышло. Ленор открыла дверь, подождав мгновение, чтобы рассмотреть их, прижавшихся друг к другу. Она заметила хватку Спока на руке капитана, но никак этого не прокомментировала, лишь бросила пренебрежительно: - Как мило. Успех. Она достала устройство, настроив его на запись видео и звука одновременно. - Как говорится, пора начинать шоу. Ты готов, Кирк? …страх ненависть неприязнь бессилие дрянь ты угрожала моей команде еще точно получишь у меня покончим с этим покончим… - Да, – прошептал он. Сделав обязательное заявление и объяснив суть будущей «беседы», она бросила, что пора начинать, перевела свое внимание на Джима и оперлась спиной о стену, небрежно держа в руке оружие с черного рынка. - Первый вопрос: почему ты был на Тарсусе IV? Спок предполагал, что вопрос касательно личного жизненного опыта спровоцирует реакцию, аналогичную той, которая возникла при вопросе о личных предпочтениях. Он ошибался. Воспоминания тараном ударили по нему, цунами мыслей и эмоций, спутанных и переплетенных вместе, утянули его за собой. Он не фильтровал, он получал: наркотик исполнял свое предназначение, напрямую связав все ответы Джима со Споком. Это не было тем, что он ожидал. Это не было тем, чему он мог сопротивляться или что мог преждевременно прервать. Это не было тем, чего хотел Джим. - Почему ты был на Тарсусе IV? – спросила она. Потому что… …ему десять, и его мать окончательно сходит с ума. Она ломалась понемногу, по капле, каждый день его жизни, так что он вроде как ожидал этого, когда она начинает кричать на него и не останавливается, пока Сэм не оттаскивает ее, вступившись лишь для того, чтобы не дать ей убить его. Фрэнк отвозит ее в больницу, Сэм едет с ним, а Джим сидит в гостиной и думает прощай, мама. Он знает уже тогда, что это своего рода конец, финальный аккорд, которого не переиграть. Мама убила бы его во имя мертвого человека, и этого уже не обернуть вспять. Фрэнк и Сэм оставляют его без единого слова, и не хватит никаких слов или великодушия, чтобы они пересилили жгучий лед предательства. Ты свел ее с ума, не говорят они. Вы бросили меня одного, не отвечает он. Они все ушли, и Джим один в доме, где нет никого, ничего, лишь синяки и кровоподтеки на груди на спине в сердце там, где их не увидеть, раны, которые принадлежат лишь ему. Поначалу он хочет стать полезным. Полезные вещи нельзя игнорировать, полезных детей не бросают. Он наводит чистоту в доме, чинит разные безделушки, повышает мощность их генератора на двадцать процентов, используя провода заземления и зубную нить. Когда они вернутся домой без нее без нашей мамы ты сломал ее они увидят, что он полезен. Они не возвращаются. Несколько дней спустя он в гараже, замер, уставившись на машину Фрэнка. Тот собирал ее вместе с Сэмом, один из тысяч миллионов бесконечных моментов отца-и-сына, которых у Джима никогда не будет. Джим ненавидит эти самые моменты почти больше, чем он ненавидит моменты семейных единений, которые он наблюдает сквозь щель в двери, потому что когда бы он ни попытался подойти к ним, он этим воскрешал не-Джорджа мертвого-Джорджа плохие воспоминания. Он ненавидит их уютное счастье. Он ненавидит их фальшивую семью. Он ненавидит то, насколько сильно он хочет почему не я как мне быть кем мне стать пожалуйста кто-нибудь просто скажите мне и я сделаю это быть кем угодно, только не собой. Он ненавидит эту машину. Почему они не любят меня хотя бы как эту железяку? Он прежде никогда не водил, но это не так уж и трудно. Фрэнк звонит, всполошенный кражей, о ней ему сообщила система безопасности, которую Сэм установил в прошлом месяце, но ему плевать. Появляется полицейский, и возникает карьер остановись, или ты погибнешь но все это не имеет значения. Вперед, думает он. Хотя бы раз просто - вперед. На мгновение он взлетит как его отец. На мгновение его мать, может, вспомнит о нем как джим джим о боже джим нет вернись лишь о нем. На мгновение они, может, пожалеют. Но надолго эта мысль не задерживается. Что-то неотъемлемое, что-то врожденное, что-то сильное, что-то, что унаследовал его ген Кирка, встает и поднимает бунт против поражения столь необратимого как это, потому что это, наверное, как раз то, чего они всегда хотели. Несясь к краю утеса, он слышит лишь их – тысячи кричащих голосов, и все они – его собственные. живи живи живи не дай ей/ему/им этой радости живиживиживи Я буду жить. Он не слетает с обрыва. Офицер арестовывает его, и его держат в месте заключения для несовершеннолетних в ожидании суда. Его родитель или опекун мог бы поручиться за него, мог бы освободить его из-под ареста, мог бы забрать его домой, чтобы дождаться фрэнк мог бы снять обвинения почему он не снял их почему он любит эту машину сильнее чем меня суда там. Дата суда приходит и уходит. Никто так и не звонит. Он признает себя виновным специально таким образом, чтобы кого-нибудь к чертям собачьим выбесить. Когда наступает черед вынесения приговора, женщина, которая не имеет отношения к делу, но наблюдает за процессом, выступает вперед, попросив сделать перерыв на несколько минут. Они отправляют Джима в холл, и там он сидит на скамье и не думает что теперь что теперь что теперь вообще ни о чем. Женщина выходит и опускается рядом с ним. Она красивая: ее кожа – как молочный шоколад, у нее теплые темные глаза и высокое стройное тело выносливой бегуньи, ее волосы завязаны в миллионы крошечных косичек. Джим так отчаянно хочет ее ненавидеть. - Я Нтомби, – говорит она голосом низким и текучим словно мед. – Судья считает, что тебе самое место в колонии для несовершеннолетних. Он стискивает зубы и не отвечает, даже не она тоже уйдет так же как все всегда уходят смотрит на нее. Ее это не беспокоит. - А вот я… я считаю тебя кем-то особенным. Чтобы вот так вот вести машину - это надо уметь. Твое маленькое признание тоже было вдохновленным. Ни у кого никогда не хватало смелости намекнуть на такое в адрес жены судьи, и некоторые из твоих самых обидных оскорблений выветрятся только через пару дней. Я не хочу, чтобы ты утонул в системе, потому что где-то кто-то ранил тебя так сильно, что ты почувствовал, что единственное, что тебе остается, это спустить машину с обрыва. Это нечестно по отношению к тебе. «Нечестно» даже и близко не стоит. - Уходи. - Я хочу, чтобы ты пошел со мной, – произносит она, и он безучастно смотрит на нее. Пойти с ней? Куда? В зоопарк? Он решает, что она наркоманка, что она находится здесь из-за ее собственного слушания и что она ускользнула от своей охраны. Может, она даст ему что-нибудь как у мамы что бы она ни принимала оно должно быть хорошим раз она так много улыбается когда не сломлена интересное, перед тем как уйдет. Он стискивает пальцы в кулаки на коленях. - Я не должен болтать с незнакомцами. - И кто же тебя этому научил? Учебники и преподаватели в школе. Он не отвечает. - Я управляю небольшой общиной, – говорит она ему медово-сладко и искренне, сложив свои руки так же, как он. – В ней я, двое других взрослых и куча ребятишек. Большинству из них совсем как тебе надо место, где они могут жить и учиться, и где их не забудут. У нас есть посевы, которые мы сами взращиваем, поэтому у нас много еды, так что есть честная работенка для мальчика твоего возраста. Там совсем рядом есть и океан, так что тебе будет, чем заняться в свое свободное время. Группа уже полная, но там найдется местечко для тебя, Джеймс Кирк. Мы нашли его для тебя. Пойдем со мной. - Как долго я там пробуду? – после длинной паузы спрашивает он. - Ты бы отправился в колонию и не вышел бы оттуда до тех пор, пока тебе не исполнилось бы тринадцать, так что вот официальный срок, но ты можешь остаться там и после, пока не повзрослеешь или не захочешь уйти. Мы делаем это для всех наших детей. Он никогда прежде не был чьим-то бременем обузой ужасным живым кошмаром ребенком. - И где это? - А вот это лучшая часть, – она улыбается и толкает его плечом, дружеский жест, на который надо ответить, но его этому никто не учил. – Оно в космосе, это новая колония на планете, которая называется Тарсус IV. Я уверена, тебе там очень понравится, – когда его задумчивое молчание растягивается больше, чем на минуту, она нежно гладит его по макушке. И несмотря на все его отчаянные усилия, слезы жалят его глаза. Он низко наклоняет голову, пряча их. - Идем со мной, Джеймс, – умоляет она его тихо-тихо, и ей нужен он, и его прошлое, и его будущее больше чем маме сэму фрэнку кому-либо когда-либо. – Отправимся на Тарсус. - Да, – шепчет он.

* * * * *

- Моей матери нужно было на некоторое время побыть вдали от меня. Были люди, которые забрали меня к себе. И это даже на каплю не отражало то, что увидел Спок, не давало ни малейшего намека на всю глубину боли и страданий маленького мальчика. То, что Джим сумел превратить пережитое в столь простой невинный ответ, ошеломило бы разум Спока, если б у него было время поразмышлять об этом. Но Ленор уже начала свою пытку всерьез, задавая остальные вопросы один за другим, невольно лишая Спока хоть какого-то шанса восстановиться, или подготовиться, или придумать лучший план. - Какой была колония до голода? – продолжила она.

* * * * *

Ему десять, и он зол; ему десять, и он напуган; ему десять, и он живет в чужом мире так далеко от потери боли отчаяния семьи, которой он совсем не нужен. Тарсус слишком хороший, слишком теплый, слишком идеальный. И все это может вылиться лишь в ужасный конец. Есть дети, которые хотят стать его друзьями, опекуны, которые бренчат народные мелодии на гитаре и поют забытые песни на истлевших языках, когда мир вокруг темнеет, но остается свет костра. Это место не может быть для него для джима для мальчика, который сломал свою мать настоящим. - Оно настоящее, – говорит Аннабелль, когда он спрашивает ее об их странной утопии. Она одна из тех двух других взрослых; ее кожа бронзовая и грубая от солнца и тяжелой работы. Ее волосы совсем как костер, слишком рыжие, слишком горячие, одни кудряшки и перепутанные завитки. Другой взрослый – Маркл, бледный высокий худой мужчина, который играет на гитаре и обещает, что научит и Джима, если тот захочет. – Никто поначалу в это не верит. Просто подожди немного, мой Джим. Никто мама сэм фрэнк никогда прежде не называл его «мой». Он решает подождать и посмотреть, права ли она.

*

Ему одиннадцать, и он устал; ему одиннадцать, и он старается; ему одиннадцать, и он любим. Они злят его в этот первый год, прорываются сквозь детскую ярость, чтобы исцелить боль, пустившую под ней корни. Он пока не стал лучше, но он учится играть на гитаре, плавать, улыбаться. У него теперь есть друзья, Джейсон и Эми, которые слушают его, и играют с ним, и иногда просто сидят с ним в тишине. Они хотят знать, почему он прилетел на Тарсус, но не спрашивают. Он хочет знать, почему они были там первыми, но не взламывает их файлы, чтобы это выяснить. Завтра он переделает системы защиты лагеря. Вот тогда в них будет не настолько легко влезть.

*

Ему двенадцать, и он горд; ему двенадцать, и он растет; ему двенадцать, и он силен. Он собирает свой собственный урожай из того, что посадил своими руками. Скоро он начнет доставать одного из молодых сотрудников – подростков, которые были раньше теми, кем он становится сейчас, – чтобы тот научил его серфингу, потому что он любит океан. Золотистый ретривер Аннабелль снова родила щенят, и Джиму в этот раз разрешат их тренировать. Он эксперт по всяким гаджетам в Лагере и не против научить старших, как не лажать с техникой. Маркл делает новую гитару специально для Джима, хотя это должно быть секретом, и он притворится удивленным на вечеринке в честь его дня рождения, которая тоже секрет. Ему интересно, есть ли еще хоть кто-то в Лагере, кто знает столько же, сколько он, о том, что тут происходит. Ему интересно, есть ли еще хоть кто-то, кто любит это место так же сильно, как он. Он не может этого представить.

*

Ему тринадцать, и он свободен; ему тринадцать, и он задумчив; ему тринадцать, и он остается. Это – дом.

*

Ему четырнадцать, и мир скоро рухнет, но он об этом пока не знает.

* * * * *

- Жить там было хорошо. - Всем?

* * * * *

Они не могут растить все сами; у них нет места, или семян, или знаний. Часть их рациона состоит из того, что пополняется за счет Федерации и предоставляется программами в стиле «спасение молодежи». Другую часть еды им дает Губернатор, он отправляет их на пункт доставки, который чаще всего охраняет человек по имени Михаил. Он дружелюбен, когда встречает Джима в первый раз, говорит с ним на русском – языке, которому он обещает обучить Джима, если тот продолжит приходить и забирать припасы. И почти целый год Джим так и делает. Он быстро все схватывает. Михаил всегда им доволен. Но однажды ему больше не разрешают появляться там. Он спрашивает почему и получает какой-то хреновый не-ответ. Он подслушивает, как Маркл втолковывает двум женщинам, почему Джим больше никогда не должен сталкиваться с этим мужчиной. - Я видел, как Михаил смотрел на него, Белль. Я там был. Он сидел слишком близко и хвалил его слишком часто, и я знаю, как выглядит такое дерьмо, ясно? Джим туда больше не вернется. Поначалу это объяснение не имеет вообще никакого смысла. Но он быстро понимает что к чему.

* * * * *

- В основном - да. - Что произошло, когда ты узнал о голоде?

* * * * *

- Михаил. - Где твой опекун? Он в последнее время так заботится о твоей защите. Я думал, я тебя больше тут не увижу. - Я пришел один. - А. Мальчик живет опасной жизнью. Почему ты здесь, Джим? - Есть что-то, чего ты от меня хочешь. Наверное, мы сможем решить эту проблему, потому что теперь есть кое-что, чего от тебя хочу я. - Ну, давай договоримся.

* * * * *

- Мы попытались подготовиться к этому. - А приказы губернатора Кодоса? Как ты узнал о них?

* * * * *

В его руке – сумка с едой, она важнее любого драгоценного камня или безделушки. Он заплатил за нее немыслимую цену. Напрасно. Первой он находит Глорию, шестимесячного золотистого ретривера, которая должна была стать его собакой, если бы он как следует обучил ее. Ее тело холодное и неподвижное, и она не просыпается, как бы сильно он ее не тряс. Аннабелль должна знать, что делать, поэтому он берет собаку и еду и мчится в Лагерь. Напрасно. Маркл, и Аннабелль, и Нтомби лежат вместе, неразделимые в смерти так же, как были при жизни. Молодые сотрудники замерли на земле возле стены амбара, одиннадцать искореженных тел. Его друзья – ребята из Лагеря – валяются в беспорядке. Похоже, взрослые и их подручные отдали свои жизни, не сопротивляясь, чтобы отвлечь тех, кто бы их ни убил, и дать детям шанс убежать. Благородно. Напрасно. Он обходит Лагерь с едой и Глорией, все еще держит их в руках, и считает. Тридцать девять. Все они тут. Если бы он не убежал, чтобы достать провизию, здесь было бы господи почему здесь нет сорок тел. Старик находит его шатающимся в лесах, с сумкой, полной провианта, в руке. Глория была мертва мертва мертва слишком тяжелой. Она будет гнить вместе с ее семьей Лагерем. - Что ты здесь делаешь? – со злостью спрашивает старик. – Они убивают всех людей, которые не влезли под «идеальное» определение Губернатора Кодоса. Если ты один из тех проблемных ребят, тебе лучше спрятаться. Они и тебя пристрелят! Эй, это еще что? Это еда? Отдай! Мне это больше нужно! – старик бьет его тыльной стороной руки, из-за чего он падает на землю, и забирает еду. Он не хочет уходить. Если он прождет здесь достаточно долго, они найдут его и отправят вслед за остальными. Но он все еще Джеймс Кирк, и… живи живи живи не дай ему/им/хоть кому-то этой радости живиживиживи Я буду жить. …он дал слово своей семье из Лагеря много лет назад, дал слово не сдаваться. Он бежит вместо того, чтобы отступить. Кем бы они ни были, они пожалеют о том, что лишили его всего. Ему четырнадцать, и мир летит в пропасть. И теперь он это знает.

* * * * *

- Я просто наткнулся на них. - Что произошло потом?

* * * * *

Гнев настигает его раньше печали. Вместо печали. Он ненавидит Кодоса и приказы, которые уничтожили весь его мир. Он оборачивает все свои знания о технологиях против тех, кто стали его врагами, повреждает, уничтожает и саботирует все, что может, превращает брошенное оружие в бомбы, которое отправляют еще нескольких вместо него к единственной семье, которая хоть когда-то его любила. Он бежит. Он ворует еду там, где она есть. Он избегает других колонистов там, где они находятся. Он делает все, что в его силах, чтобы посеять хаос там, где есть люди Кодоса. Мать с тремя выжившими детьми пытается позаботиться о нем, когда он оставлен избитым и раненным после стычки с очередным убийцей. - Все из-за твоих глаз, – шепчет она, смотря на трех кареглазых ребят. – Они тебя выдают. У меня была четвертая инъекция для… мой бедный Саул… Возьми это, – она протягивает ему две иглы. – Если они не будут синими, никто не будет тебя так легко замечать. Он смотрит на то, что дает ему женщина, потом на нее и обратно. За последний месяц он собрал то, что теперь могло бы считаться настоящим пиршеством. Он отдает ей все и уходит. Его глаза по-прежнему такие же, как у его отца, его клеймо – с ним. Синева небес Тарсуса после грозы. Его ловят еще трижды, еще трижды он сбегает. На четвертый раз его запирают вместе с восемью другими уцелевшими. Они – последние. На рассвете их убьют, чтобы другие могли жить.

* * * * *

- Я был в списке смертников, так что я бежал. В конце концов они меня поймали. - А потом?

* * * * *

Их ведут в амфитеатр и выстраивают всех вместе на сцене, их руки связаны за спиной. Некоторые из женщин плачут. Некоторые из мужчин тоже. Джим стоит по центру; ему четырнадцать, и он жив. Ему четырнадцать, и он непокорен. Ему четырнадцать, и он приговорен. Его щеки – сухие. Его глаза – синие. Его голова – не опущена. Кодос собственной персоной замер перед сценой, рассматривая каждого из них. - Так будет лучше, – твердо говорит он. – Это милосердие. - Когда ты сдохнешь и скатишься в ад, – отвечает Джим, его голос словно острое стекло, словно огонь, словно грозы в космосе, – они тебе милосердия не окажут. - Его - последним, – приказывает Кодос своим солдатам. Они начинают с концов, пули забирают выживших одного за другим, каждый выстрел эхом гремит в замкнутом пространстве. Остальные не выдерживают, кричат и рыдают. Он делает шаг вперед. Все взгляды устремляются к нему, люди застывают как вкопанные, даже казнь прекращается. Его синие глаза прожигают Кодоса, они видят его насквозь, они видят все, и Губернатор, убежденный в чистоте своих помыслов, вздрагивает. Оставшиеся шестеро ребят умолкают и замирают, смотря на самого младшего из них, ждут его слов. - Мое имя Джеймс Тиберий Кирк, – произносит он громко и бесстрашно, ведомый ненавистью. – И ты не забудешь меня. Двери амфитеатра с грохотом распахиваются, залу наводняют офицеры Звездного флота. Слишком поздно. В воцарившемся хаосе Кодос исчезает.

* * * * *

- Потом появился Звездный Флот и спас нас. - Нет ни единого шанса, что Кодос мог предположить, насколько быстро Звездный флот ответит на сигналы бедствия. Ты не думаешь, что он сделал лучшее, что мог, основываясь на той информации, которой владел?

* * * * *

Офицеры Звездного флота зачищают здание, оставляя связанных выживших напоследок. Джим стоит, замерший и выпрямившийся, смотрит на них глазами, в которых нет чувств. Когда уцелевших просят сойти со сцены, шестеро из них подчиняются. Джим не двигается с места. Они приказывают ему, упрашивают его, обещают ему медицинскую помощь и безопасность, пока убирают тела двух, кто погибли за мгновения до спасения, и прикрепляют к ним бирки. В конце концов один из офицеров поднимается за ним, опускает ладонь на его плечо. - Кодос не умер, – говорит Джим. Офицер кивает. - Я знаю. Мы ищем его сейчас. - Он сказал, что мы должны были умереть, чтобы другие смогли выжить. Что мы были недостойными. Низшие пятьдесят процентов. Он убил всех. - Я знаю. То, что он сделал, - чистое зло. Но, мальчик, ты не можешь… - Он был прав? – требует Джим, наклоняя голову, но не отворачиваясь, его глаза все еще прикованы к тому месту, где стоял Кодос. – Убить нас, чтобы он мог жить. Он был прав? Офицер мгновение думает. - Запасы еды, – мягко произносит он, – были сложены по всему его особняку. Даже с изначальным расчетным временем прибытия Звездного флота ты бы и многие другие протянули бы, если б он правильно распределил припасы. Он не был прав. Он сошел с ума. Не позволь ему победить, – шепчет офицер, его пальцы сжимаются на плече Джима. – Не смей дать им убить тебя. живи. живи. живи. Джим закрывает глаза. Я буду жить. Когда он падает, офицер подхватывает его исхудавшее несломленное тело.

* * * * *

- Нет. - Как ты можешь так говорить? – с гневом вскричала Ленор, отталкиваясь от стены. – Что еще он мог сделать?

* * * * *

Они задерживаются на Тарсусе еще на неделю, помогая кое-как прийти в себя семерым детям, которые находятся в ужасном состоянии. Изможденные голодом, обезвоженные, совершенно лишенные душевного равновесия, избитые, и напуганные, и почти расстрелянные. Те четыре тысячи счастливчиков, которых не было в списке смертников, пересчитаны и допрошены, составлены описи их запасов еды, каждый несет ответ за их действия. За их бездействие. За их смирение с геноцидом. За их молчание перед лицом зла. - Я сделал все, что мог, – заявляют некоторые. – Мне пришлось заботиться о себе и о своем! Они не потеряли ни килограмма за время голода. Кодос позаботился о том, чтобы его любимцы ни в чем не нуждались, пока низшие пятьдесят процентов не умерли, но были убиты, вырезаны как те молодые ребята у стены амбара. Джим так долго голодал, что его тело не может принять твердую пищу. Медперсоналу приходится привязать его к кровати. Он видит сквозь окно лазарета толстого мужчину. Он был в этой колонии, как Джим, все это время и теперь рыдает, представляя весь ужас холокоста, который не коснулся его. Его эмоциональная агония так сильна, что его подбородки трясутся. Кто-то приносит ему еду, которую он ест с удовольствием, топя в ней свое горе. Когда приходит врач, Джим не говорит с ней до тех пор, пока толстяка не уводят из этого крыла.

* * * * *

- Если он хотел, чтобы слабые умерли, чтобы сохранить еду для достойных, он должен был подать пример и пустить пулю себе в голову. Ленор металась из стороны в сторону и рычала, взбешенная принудительными правдивыми ответами Джима. Его слова до сих пор ни капли ей не помогли. Очко в пользу Джима. - Ты просто злишься! – обвинила она его. – Те, кто были тебе небезразличны, оказались недостойны, и ты злишься, что им пришлось умереть! Наркотик сбросил последнюю бомбу на гипер-чувствительный организм Джима, выгибая его тело в позвоночнике, прошивая спазмом каждую клеточку. Он судорожно начал хватать ртом воздух, когда все прекратилось, его голова упала на плечо Спока снова, а серебряные пятна яда пузырились в его синих глазах. - Нет, – выдохнул он. Ленор нахмурилась. - Что? - Я не злился, что они умерли.

* * * * *

Ему пятнадцать, и у него нет дома. Ему пятнадцать, и он сломлен. Ему пятнадцать, и он вернулся туда, откуда начал. Он остается на лечении в лучшей больнице Звездного флота на Земле больше чем на два месяца. Он принимает участие, побеждает, а потом лишается права стать частью онлайн-соревнования по шахматам. Он отыскивает и играет на гитаре Маркла. Он сбегает из больницы и сжигает гитару, собирая пепел в банку, чтобы потом рассеять его над океаном любым океаном когда он покинет это место. Маркл всегда любил море. За все время его «заключения» к нему никто не приходит, нет писем, нет звонков. Осторожный взлом поиск дает ему понять, что его маму отпустили из психиатрической больницы вот уже несколько лет назад. У нее теперь есть работа, она ботаник в частной компании, которая иногда выполняет поручения Звездного флота. Сэм вроде как серьезно с кем-то встречается. Фрэнк собрал новую машину. Больница отправляет не одно сообщение каждому члену его семьи. Сэм – единственный, кто вообще на них отвечает. Он обещает быть там, обещает прийти за Джимом, когда тот поправится. Его выписывают во вторник. Он стоит возле главного входа несколько часов, ждет, но не надеется. Никто за ним не приходит. Он не удивлен.

* * * * *

- Я злился, что не умер вместе с ними. Взгляд Ленор потяжелел, ее поведение было напрочь лишено всякой жалости к страданиям Джима. - Даже если и так, ты не должен позволить тому, что случилось столько лет назад, не дать помочь мне сейчас. Приговор и отправка моего отца в тюрьму ничего не изменят. Они все равно мертвы. На лице Джима отразилось то, что МакКой ошибочно принял за боль. Но в следующий миг молодой капитан снова начал задыхаться, с его губ сорвался хрип потрясения и агонии, а зрачки сузились до черных точек крошечных булавочных головок в расцветшем серебре, которое поглотило все следы синевы. Когда его радужки стали цвета яда Ленор, Джим широко распахнул глаза и уставился в никуда. Тот ранний спазм превратился в судорогу, выгнувшую его тело в жутком танце припадка и вырвавшую его запястье из руки Спока. МакКой яростно ругался, пытаясь пригвоздить плечи Джима к стене. - Помоги мне его удержать! – прорычал он. Спок, с отстраненным выражением лица и расфокусированным взглядом, никак не отреагировал. И МакКой закричал: – Черт побери, коммандер Спок, ты поможешь мне спасти твоего капитана или нет? Он умирает! Этой угрозы было достаточно, чтобы вытолкнуть Спока обратно в реальность. Он моргнул и за секунду оценил ситуацию, классифицировав Ленор как посторонний шум даже с ее оружием. Главной проблемой было извивающееся тело Джима и его стабилизация, чтобы предотвратить нанесение самоповреждений, попутно позволив доктору МакКою добраться до пациента. Не такие уж и несовместимые задачи. Спок потянулся, осторожно прижав руки Джима к его бокам и придвинув его поближе. Он практически уложил капитана на себя, спиной к своей груди, уткнув его голову в свое плечо, плотно сжав колени, чтобы не дать Джиму и дальше молотить ногами. Рука на его животе удерживала его тело. Рука на его лице успокаивала разум. Обернувшись вокруг Джима, Спок посмотрел на МакКоя. - Что я могу сделать, чтобы помочь вам спасти его? МакКой с мрачным лицом копался в своей неизменной медсумке. - Надо выяснить, что так плохо действует на его организм. Ты, – грубо добавил он, не отрывая взгляда от трикодера, направленного на Джима, – что было в том дерьме, которое ты ему скормила? Ленор, прижавшись к стене с широко открытыми испуганными глазами, беззвучно хлопала ртом несколько секунд. - Я никогда не видела, чтобы такое происходило с кем-то, – пробормотала она, вся побледнев. – Он просто… Да что с ним не так? Доктор Звездного флота уставился на нее, не веря своим ушам. - Что с ним не так, так это то, что ты заставила его проглотить неизвестный нейротоксин, который творит Бог знает что с его мозгом! А на что ты рассчитывала, эгоистичная тварь? Скажи мне, что в нем было! - Я не знаю, – с дрожью в голосе призналась она. – Он только должен был заставить его вспомнить. МакКой издал возглас, полный отвращения, используя изначальные показания, чтобы собрать коктейль из разных гипошприцев с поистине бешеной скоростью. Они должны были избавить от симптомов, но не от того, что их спровоцировало, для этого ему понадобилось бы оборудование лазарета и лаборатория. - Позволь мне кое-что прояснить, – прорычал он, вонзая шприцы в шею Джима, когда Спок слегка наклонил его голову (соприкосновение с кожей заставило его собственную загореться от ужасающей лихорадки). Черт, для такого потребуются совсем другие инъекции. И сколько из них он сумеет сделать, избежав негативной реакции со стороны систем организма Джима, пока столь иронично деликатный «механизм» не поднимет бунт? - Если он умрет, – тихо пообещал ей МакКой, – ты и твой папашка никогда не доберетесь до Звездного флота, чтобы предстать перед судом. Ты и понятия не имеешь, что я могу сделать, и никто этого не заметит, – холодные карие глаза, полные мести, поднялись к Ленор. – Так что молись, чтобы я разобрался. Ленор сглотнула, явно перепуганная, и крепче сжала трясущиеся пальцы на нелегальном оружии. - Я собираюсь, – прошептала она, смотря, как МакКой отчаянно старается утихомирить сердце, бешено бившееся в тяжело поднимающейся груди Джима, – очистить имя моего отца. Так что… так что лучше сделай все, что сможешь, чтобы привести его в чувство, и начнем второй раунд. - Что? – МакКой повернулся к ней, на его лице вспыхнула убийственная ярость, столь явная и столь страшная, что девушка отшатнулась от него, прежде чем вспомнила, что она была единственным вооруженным человеком на борту украденного судна. – Какой к дьяволу второй раунд? Смотри, ты, паршивка, – он махнул в сторону капитана, чьи веки дрожали, голова беспокойно моталась туда-сюда, а руки, лишенные привычной грации, судорожно дергались в попытке нащупать что-то, за что можно было ухватиться, – смотри, что ты с ним сделала! Ты снова дашь ему то дерьмо только через мой труп. Она подняла оружие. - Это можно устроить, доктор. - Мы превосходим вас числом, – напомнил ей Спок тихим беспощадным голосом, щекой прижавшись к виску Джима, чтобы хоть как-то удержать его голову в одном положении. – Вы с этим оружием незнакомы, и вам неудобно им пользоваться, что ясно указывает на то, что вы не сумеете прицелиться. Даже если вам каким-то образом удастся устранить одного из нас, что будет олицетворением разговорного выражения «удачный выстрел», другой убьет вас на месте. Вы больше не дадите ему ни капли вашего яда. - Дам! – вскричала она, наставляя оружие то на Спока, то на Джима. – Я сделаю все, что придется! - Зачем? – потребовал ответа МакКой, готовя еще один гипошприц. – Мы все слышали его признание, прям как ты и планировала, и то, что он «открыл», так это то, что твой отец - убийца-психопат, который должен заплатить за свои преступления, и кстати, мы знали это до того, как ты влила в капитана Звездного флота свой яд, – он ввел сильное седативное, смягчив неприятную остроту – которую, как он знал, Джим ненавидел, – мягко проведя подушечкой пальца по месту укола. При полном отсутствии какой-либо реакции со стороны Джима его прошила горячая волна гнева. – Это была охрененно большая ошибка, – огрызнулся он, – и чем скорее ты это примешь, тем быстрее мы запрем тебя к чертям собачьим и сможем жить дальше своей, мать твою, жизнью! - Нет, – ее плечи поднялись, когда она подхватила оружие второй рукой, чтобы прицелиться точнее. – Мой отец не сумасшедший. Это не было ошибкой. Я все еще смогу увидеть, как его освободят. Доктор усмехнулся, снова копаясь в своей аптечке. - Все, что ты увидишь, это стены изолятора, психопатка. - Я должна спасти его! – взвыла она, слезы покатились по ее щекам, а оружие повисло в упавших руках. – Я сделаю все, что смогу, пожертвую всем, чем придется. Даже если я отправлюсь в тюрьму, он будет свободен. Он - моя семья! МакКой швырнул в нее использованный пустой гипошприц, не способный как-либо иначе выразить свой гнев. - Твоя семья не важнее моей! Ленор вздрогнула. Потом, резко вдохнув, напряглась, широко распахнув глаза, а затем повалилась на пол без сознания. Сулу, Чехов и небольшой взвод офицеров службы безопасности «Энтерпрайз» стояли в теперь пустом дверном проеме, хмурые и злые. - Мы пришли, как только смогли, – сказал Сулу, совсем не нежно пнув Ленор в бок ногой, когда половина сотрудников безопасности потащили ее прочь, волоча ее по неровному захламленному полу и лая приказы в коммуникаторы. Они исчезли вместе с ней во вспышке транспортаторной энергии. - Мы должны были появиться тут раньше, – добавил Чехов, нервно переминаясь на пороге, пока Сулу, Спок и МакКой готовили Джима для транспортировки, – но лейтенант Ухура… эм… следила за частотой капитана. МакКой на мгновение прикрыл глаза. Отлично. Весь мостик, до последнего человека, слышал каждую секунду допроса Ленор. Им все было известно. Джим будет в полнейшем восторге от этого, когда проснется. Конечно, если предполагать, что он… - Так что мы знали, что эта сумасшедшая поставила на корабле сигнал тревоги на тот случай, если бы кто-то попытался подняться на борт. Мы не могли помочь, не подставив вас под угрозу. Мы не знали, что делать, – он колебался, вид у него был донельзя расстроенный. – Это было просто ужасно, – наконец прошептал он. Сулу посмотрел на него, быстро и ободряюще усмехнувшись краешком губ, прежде чем вернул свое внимание к капитану, который выглядел так, будто умирал. Но это был человек, переживший невозможное, и внешность могла быть обманчива. - Лейтенант Скотт нашел выход, – Сулу восхищенно покачал головой. – Он что-то наколдовал с транспортаторами, как-то изменил их частоту, так что мы смогли проскользнуть через уязвимое место, которое он нашел в ее системах. Едва он закончил, мы отправились сюда. Что мы можем сделать? - Тут - нихрена, – прорычал МакКой, нащупывая пальцами пульс на запястье Джима и мрачно хмурясь. Слишком быстро. Слишком горячо. Черт возьми, Джим. - Надо доставить его в медотсек. У всего этого будут последствия, – предупредил он окружающих. – Его восстановление затянется, не знаю насколько. - Если капитан поправится, – твердо произнес Чехов, – мне все равно, как много времени на это уйдет. МакКой кивнул. - Хорошо. - Скотт, – бросил Сулу в свой комм, – поднимай пятерых. Пусть служба безопасности останется тут, посмотрит, что еще они смогут нарыть на эту тварь. А медперсонал… - Уже сделано, Сулу. - Отлично. Спок осторожно поднял Джима на руки, вставая в свете транспортаторной энергии. - Ты будешь в порядке, Джим, – пробормотал он, наклонившись к его уху. – Мы спасем тебя. Джим, безвольный и с опустевшими глазами, сжатый в хватке своего первого офицера, не ответил.