between supposed lovers

Мне казалось, что я спала целую вечность. Проснувшись, я ощутила зверский голод, а боль в животе уже не казалась такой острой. Вновь, привыкание. — Я приготовил тебе завтрак, дорогая. Как ты себя чувствуешь? — его голос заставил меня вздрогнуть. Он навис надо мной и расплылся в улыбке, которая была полна заботы. Я улыбнулась в ответ и полушепотом ответила: — Намного лучше. Он довольно кивнул и помог мне подняться, после чего предложил устроить мне завтрак прямо в постели. Я ответила на это тем, что вполне способна добраться до нашей "кухни", которая была устроена в одной из заброшенных палат. Стол, который раньше служил тумбой для лекарств, пара стульев по краям, лампа, которая издавала тусклый свет. Наша скромная кухня. Эдди помог мне сесть за накрытый стол. Он смастерил неплохой завтрак из оставшихся запасов еды. Я не хотела думать о том, что мы будем есть, когда запасы закончатся. — Приятного аппетита, дорогая. — кивнул Эдди. Я пожелала ему того же и взялась за скудную пищу, однообразие которой стало вызывать у меня отвращение. Тем не менее, мне еще хотелось жить. А для жизни, как известно, нужна энергия. После завтрака мы валялись в нашей постели. Я не наелась, но не решалась сказать об этом вслух. Эдди и без того мучается, чтобы всячески угодить мне. Вот уже несколько дней подряд он выполняет все женские обязанности за меня. Мне было несколько стыдно перед ним, потому я посчитала правильным молчание о том, что уже который день я мучаюсь от недоедания. Все же лучше, чем ничего, подумалось мне. Мы долго молчали, каждый думал о своем. Я, например, уже который день подряд думаю о том, как долго продлится мое безумное приключение. Хотелось бы знать, о чем думал Глускин. Его рука скользнула по тому самому участку на животе, которого вчера он лишил кожи. Оно было перемотано бинтом, но я все равно могла ощущать жгучую боль. Неприятное ощущение заставило меня стиснуть зубы и зажмуриться. — Нужно снять повязку, дорогая. Мне не очень хотелось видеть то, что под ней находится, но опять же, я боялась возразить. Пускай снимает, все равно когда-нибудь мне придется это увидеть, подумала я. Эдди старательно развязал узелок и освободил меня от бинта. Красная, слава всем святым, еще не загноившаяся плоть предстала перед глазами Эдди. Он вновь широко и довольно улыбнулся: — Теперь ты безупречна, дорогая. Я не могла согласиться с этим, но все равно кивнула и улыбнулась жениху в ответ. Он опустился к этому участку губами и аккуратно, мучительно медленно коснулся его ими. Я застонала от обжигающей все тело боли, но Эдди это не остановило. Он принялся касаться этого места языком и водить им вверх-вниз. Мне хотелось кричать, потом возникло желание оттолкнуть Глускина от себя, но я воздержалась, ибо знала, что ничего хорошего это не даст. Он нащупал мою руку и взял ее в свою, крепко сжав. Он хотел, чтобы я терпела. И я начала терпеть. Ради него. Я перестала стонать, попыталась смириться, забыть о боли. Из глаз текли слезы, мне казалось, что еще немного, и я вновь потеряю сознание, но в то же время я понимала, что если это произойдет, меня будет ожидать жестокое наказание. Эдди учил меня терпению и выдержке, и если я не усваивала урок, то он преподносил мне новый, более жестокий. Если же наоборот, я усваивала урок, то он поощрял меня тем же завтраком в постели, или делал за меня другую работу по дому. Я не хотела нарушать этот шаткий баланс, который мне удалось установить, потому я терпела всю эту чертовщину, крепко стиснув зубы. Он поднял свою голову и взглянул мне прямо в глаза. Заметив, что они были заплаканными, он медленно подлез чуть ближе и вытер слезы. Теперь он наклонился к моим губам и вцепился в них своими. Я почувствовала его язык у себя во рту. Поощрение. Его рука уже забиралась ко мне в трусы. Он поглаживал клитор и продолжал целовать меня. Я начала стонать и подергиваться вследствие приближающегося оргазма. Эдди понимал, что конец близок, и принялся поддразнивать меня, ослабляя давление пальца на самую чувствительную зону влагалища. Это вызывало у меня некую ярость. Мне хотелось поскорее кончить и продолжить развивать акцент на поцелуе. Эдди продолжал мучать меня, то ускоряя темп движения пальцем, то наоборот, замедляя. Он оторвался от моих губ и вновь взглянул в мои заплаканные глаза. — Твои стоны возбуждают меня, дорогая. Пора бы и тебе немного поработать. Глускин расплылся в ехидной улыбке. Я прекрасно знала, о какой именно работе идет речь. И вправду, он вечно ласкал меня, а я крайне редко отвечала ему взаимностью. Я почувствовала, как его палец ловко теребил мой клитор, он начал ускорять темп, и это наконец дало мне бурно кончить. Он собрал часть моей влаги на свой палец и довольно облизал его у меня на глазах. Я облегченно вздохнула и широко, довольно улыбнулась. Без лишних напоминаний, я поднялась со своего места, попыталась забыть о жгучей боли в участке, лишенном кожи, и повалила Эдди на кровать, принявшись снимать с него брюки. — Дорогая..я не ожидал от тебя подобного..- в его голосе послышалась практически неуловимая нотка неземного удовольствия. Ему явно нравились мои действия. Я просто собралась отплатить ему сполна. Неожиданность — всегда приятная вещь. Освободив жениха от трусов, я провела рукой по его не маленьких размеров стояку, который жаждал ласки. Я провела языком по головке его члена, и только после того, как услышала стон Глускина, взяла его член в рот и принялась сосать. Он сжимал в руках простыни так, что мне казалось, что от такой хватки те могут порваться. Мне жутко доставляла эта мысль. Эдди нравится то, как я ласкаю его инструмент, которым он так беспощадно трахал меня каждый раз, когда я не слушалась. Не то, чтобы мне не нравился секс, нет. Дело в том, что я давно разделила этот процесс на две стороны. Первая - для удовольствия, когда его получают обе стороны, вторая — как наказание, когда удовольствие получает только Эдди, а мне приходится страдать от ежесекундной смены поз и раздирания моих половых органов. К сожалению, вторая сторона пока держала верх в этой битве. А в то время оргазм моего милого становился все ближе. Он резко оборвал меня, потянув за волосы и подтащив к себе. Он резким движением стянул с меня сорочку, в которой я спала, оголив мою небольшую бледную грудь. Я прекрасно понимала в каких целях он это делал. Эдди резко поднялся со своего места и теперь повалил на него меня. Он принялся самостоятельно доводить себя до концовки, направив головку своего твердого члена на мою грудь. Он собирался кончить на меня. Неплохая мысль, Эдди. Я принялась довольно и широко улыбаться, когда Эдди кончал на меня, сопровождая процесс громкими стонами, полными удовольствия. Его сперма растекалась по моей обнаженной груди, приятно щекотала ее, я продолжала расплываться в улыбке. Эдди простонал еще раз, затем произнес: — Ты чудесна, дорогая. Он повалился на кровать рядом со мной, наши губы сплелись в страстном поцелуе. Мы передавали друг другу свое тепло и всю ту любовь, которая у нас была. Вечность, которая передавалась через каждое прикосновение, чувствовалась всем телом. Эдди умел любить, и я уже не раз убеждалась в этом. Глускин крепко обнял меня и подтащил к себе, крепко прижав к своей груди. Он опустил голову и прикрыл глаза. Я последовала его примеру. Безумие. Такое необходимое и привычное.

***

Дни шли. Рана на животе заживала очень медленно. Эдди каждый день поил меня обезболивающими таблетками, но однажды те перестали давать нужный эффект. Он все также делал всю работу по дому за меня, и он явно был не очень доволен этим. Он часто срывался на мне, ругался безо всякой причины и подозревал меня в том, что я корчу из себя больную. Я не могла возражать. Сегодняшним утром я решила самостоятельно приготовить завтрак и впервые за долгое время порадовать Эдди. Для этого мне пришлось встать намного раньше обычного, десять раз убедиться в том, что Жених спит, пятьсот раз простонать от острой боли в месте, лишенном слоя кожи. Я готовила этот чертов завтрак и проклинала себя за эту идиотскую идею вернуться к исполнению своих обязанностей. Я не могла сказать точно, сколько времени у меня ушло на приготовление не такого уж и скудного завтрака из последних запасов еды, на оттирание чьей-то запекшейся крови на стенах и на полу, на тщетные попытки проветрить помещение и на стирание пыли с полок. Тем не менее, если перед тем, как начать работу, я ужасно хотела есть, то сейчас это желание волшебным образом исчезло. Я нанюхалась запаха разложения, крови, в переносном смысле "наелась" всей этой пыли, оставленной временем, и в общем, больше не могла думать о еде. Я думала только о том, что, кажется, сейчас снова рухну без чувств на вымытый пол, и больше никогда не встану. У меня ужасно кружилась голова, сознание помутнело, а глаза закрывались. Я направилась в сторону нашей с Эдди спальни, чтобы разбудить Жениха, но, насколько помню, не добралась до нее. — Дорогая? Что с тобой? —последнее, что я слышала перед тем, как рухнуть без чувств. Слава всему святому, Эдди успел поймать меня и не дал мне лишиться носа. Резкий, омерзительный запах нашатырного спирта помог мне прийти в себя. Я чувствовала, что нахожусь в объятиях Эдди. Его рука гладила мои волосы. Он крепко прижимал меня к себе и что-то напевал себе под нос. — Ты..накажешь..меня? — мне с трудом удалось выдавить эти три слова из себя. После этого вопроса я задрожала всем телом, и на мгновение мне показалось, что Эдди почувствовал это. Я услышала, как он издал короткий смешок, затем поцеловал меня в лоб и ответил вопросом: — За что мне тебя наказывать? За то, что ты приготовила мне чудесный завтрак и навела порядок на кухне? — Я ведь..упала в обморок..—каждая буква давалась мне с огромным трудом, моя речь была практически неразборчива. Иногда мне казалось, что однажды я вообще не смогу разговаривать. — Я прекрасно понимаю, что тебе очень тяжело. Ты преодолеваешь себя и идешь на все ради нашей с тобой любви и будущих детей, дорогая. Мне незачем тебя наказывать. — он прижал меня к себе вдвое крепче. Я чувствовала, как бьется его сердце. Так уверенно и равномерно. Мое же бешено колыхалось, билось, словно в последний раз. И Эдди чувствовал это. Он тяжело вздохнул и прошептал: — Я никогда не сомневался в твоей любви ко мне, дорогая. Ты не покинула меня, как это сделали все остальные.. — "а еще,этих остальных больше нет в живых", тут же пронеслось у меня в голове. Он продолжил: — Все девушки в этом мире —шлюхи. Кроме..кроме тебя, моя дорогая. — Глускин заглянул мне в глаза. Я попыталась отвести взгляд, ибо в моей голове пронеслась мысль о том, что Эдди убил всех тех девушек, которые отказались оставаться с ним. Он повесил их трупы там, в спортивном зале, под потолком. Они сопротивлялись, пытались быть сильными.. а я? Неужели я настолько слаба? Я отдалась, не стала сопротивляться, потому что знала, что это бесполезно? Это признак слабости? Что это? Я вполне могу оказаться одной из тех девушек. В любой момент, если это станет моим желанием. Достаточно просто сказать что-то наперекор, или перестать терпеть все мучения. Возразить, показать свое "я". Тогда Эдди возьмет нож и покончит со всем этим. Покончит со мной. И вновь останется один. Вновь будет дожидаться очередной жертвы, которая сама придет к нему в руки, которая сама решит свою судьбу, сама обречет себя на верную смерть, спустившись по той лестнице, ведущей в этот чертов подвал. Спустится точно также, как сюда спустилась я, несколько месяцев назад. Спустилась без единой мысли о том, что ждет меня здесь. Оказалась, запертой в чертовом шкафчике, усыпленная каким-то газом, далее наблюдавшая за смертью ни в чем не повинных девушек. Он резал их на части и говорил, что любовь..она не для всех. Чего он хотел от них? Чего он хочет от меня? Детей? Как мы будем воспитывать их, сидя в заброшенной психушке, насквозь пропитанной кровью и пропахшей разложением. Да, отличное было бы детство, черт возьми. Я взглянула ему в глаза. Такие красивые, голубые, глубокие глаза. Они многое видели. Они видели мучения, страх, боль. Такие..заплаканные. Да, Эдди много рыдал, жалуясь на свою прошлую жизнь. Он силен, но не настолько, чтобы не пасть перед правдой, перед ужасным прошлым. Сколько боли, сколько любви, заботы и..беспощадности я вижу в этих бездонных глазах. Он резал..резал..резал..Любовь не для всех. Не для всех. И не для тебя, Эдди. Ты хотел свернуть мне шею, ты лишил меня куска кожи, ты трахал меня до потери сознания. Ты любишь меня, или ненавидишь? Я смотрела в эти глаза и меня перепирала ярость и злость, которая взялась буквально из ниоткуда, за несколько гребаных секунд. Я успела привязаться и полюбить этого маньяка. Но я начинала вспоминать о том, что я — человек, который имеет право на свободную жизнь, безо всяких уроков терпения. Имеет право на любовь, которая не приносит боли в теле. Имеет право на то, чтобы его любили таким, какой он есть. Я поняла, что не хочу быть безупречной. Я нарушаю тот шаткий баланс, отвешивая Глускину жгучую пощечину по его изувеченной щеке. Теперь я смотрю на него с необычайной яростью и недоумением, из моих глаз бегут слезы, слезы тех девушек, которые наверняка молили его о пощаде перед тем, как он расчленял их. Эдди бросает мне взгляд, который от нежного и любящего плавно перешел во взор, полный ненависти и злости. — Неужели ты так любишь, когда тебя наказывают? Ну что ж, дорогая. Сейчас ты заслуживаешь наказания. — теперь пощечину получила я. Только его пощечина была в шесть или семь раз сильнее моей. От такого удара сила притяжения к земле одержала верх надо мной. Я рухну ла на пол, но сознание не потеряла. А лучше бы потеряла, на миг подумалось мне. Эдди поднял меня с земли, взял на руки и понес в сторону своего рабочего места, в котором он беспощадно расчленял ни в чем неповинных девушек. Точно таких же, как и я. Сейчас я надеялась только на то, что он наконец-то додумается убить меня.