between supposed lovers

— Я не ожидал такого с твоей стороны, милая. Я каждый чертов день поил тебя таблетками, ласкал, пытаясь хоть на минуту заглушить твою боль. А твои чертовы нервы все испортили. Быть может..у тебя начались ≪эти≫ дни? Я все понимаю, дорогая, но ведь ты должна..терпеть, помнишь? — первый удар плетью пришелся по спине. Он был не таким сильным, я бы сказала, даже несколько приятным. Но я прекрасно знала, черт, прекрасно знала, что больше таких щадящих ударов не будет. Он твердо решил наказать меня. Потолок его палаты для пыток был увешан различными металлическими крючками. С крючков свисали толстые цепи, на которые очень удобно что-нибудь повесить. Меня, например. Он крепко связал мои руки веревкой, а саму веревку подвесил на один из таких крючков. Мои ноги немного не доставали до пола, руки затекли. Эдди завязал мне глаза темной тряпкой, думаю, из-за уважения к моей психике. После того, как он раздел меня, Жених долго ходил вокруг моего обнаженного тела и поглаживал его во всех доступных местах. Изредка он медленно проводил по мне плетью, вызывая приятные мурашки. Он просто мучил меня ожиданием. После таких нежностей обычно следовал очень сильный и неприятный удар. Я жутко кричала и стонала от жгучей боли, оставляемой плетью. Я молила его о пощаде, но ни разу не произнесла слова "извини". Я знала, что пока он не насладится бичеванием, то не простит меня. Это его принцип. — Терпеть, как я терплю. Но..понимаешь, иногда запас моего заканчивается. Например, сейчас он почти иссяк, и я просто не могу простить тебя. Но это только пока. Я должен преподать тебе урок, научить тебя тому, как нужно вести себя со своим любящим мужем. — он разговаривал на удивление спокойным тоном, без повышения голоса, будто бы рассказывал что-то обычное, что-то повседневное, совсем не вызывающее интереса. Спокойная лекция, которая сопровождалась дикими шлепками по спине, животу, заднице, бедрам, моими криками и мольбами о пощаде буквально в "пустоту". — Боюсь, что пару дней тебе придется полежать в постели, дорогая. Ты вся истекаешь кровью. Всегда удивлялся тому, сколько крови девушки теряют за всю свою жизнь. — в его голосе я почувствовала улыбку, и вправду, Эдвард Глускин расплылся в довольной улыбке. Как ни странно, но такие темы всегда несколько забавляли Жениха. Он наказал меня. Он сделал, что хотел. Я резко падаю на пол, позже понимая, что Эдди просто на просто перерезал веревку. Я простонала, ударившись коленями об бетонный пол, залитый моей же кровью. Тело стонало, его будто бы обжигало огнем. Абсолютно каждый участок тела молил о пощаде, которую я сейчас не в силах устроить. Я зарыдала, мне было плевать на то, что слезы — признак слабости, а проявлять слабость перед Глускиным очень нежелательно и опасно. Теперь я уже ничего не боялась. Хуже такого наказания могло быть только расчленение. Медленное, мучительное, которое производилось бы на глазах у меня самой. Остальное уже не так больно и..не так важно. Он присел рядом и приобнял меня со спины, и тело снова прожгла мучительная боль. Он наклонился к моему уху и прошептал: — Я обработаю раны, если ты попросишь прощения. — снова этот спокойный тон, который определено вызывал у меня жуткое удивление. Я не понимала, как ему удается быть настолько спокойным. Чертова привязанность. Я вновь почувствовала, что люблю этого ублюдка, несмотря на все то, что он со мной вытворяет. Мне больно, мне ужасно больно, я хочу кричать, но не делаю этого только потому, что знаю, что это бесполезно. Боль останется. И не на пару дней. Навсегда. Плевать на огонь, что обжигал сейчас каждый миллиметр моей кожи. Я резко разворачиваюсь к Жениху лицом и впиваюсь в его губы своими. Эдди резким движением прижимает меня к себе и отвечает на поцелуй. Наши языки вновь начали резвую игру. Глускин водил руками по моей спине, а я старалась забыть о следах бичевания, которые не хотели оставлять мои ощущения. Я неожиданно для самой себя оторвалась от губ Эдди и вновь, в тысячный раз посмотрела ему в глаза. Сейчас они улыбались мне, в них почти не осталось злости. Я нарушила молчание, шепотом пробормотав: — Прости меня, если это еще возможно. — после этих слов я виновато опустила взгляд. Прямо как маленькая девочка, которая разбила вазу во время своей игры. Я действительно чувствовала себя виноватой. Я больше не чувствовала жалости к тем девушкам. Это их участь. Это их судьба. Моя судьба — быть самой лучшей женой для Эдди. — Я прощаю тебя, дорогая. — он снова прижал меня к себе. Я вновь могла чувствовать равномерное биение его сердца, изувеченного морфогенетической терапией. А он мог чувствовать бешеное биение моего, испуганного и боязливого. Он помог мне подняться, но тут же успел подхватить, как только я пошатнулась и чуть было не потеряла сознание. Он взял меня на руки и положил на койку, что стояла в углу палаты. Вновь он подал мне горсть таблеток, которую я запила водой из стакана с отбитым краем. На этот раз он не дал мне снотворного. Я наблюдала за тем, как он обрабатывал мне раны, которых теперь было нескончаемое множество. Аккуратно обрабатывая следы бичевания на груди и животе, Эдди изредка отвлекался и нежно ласкал мою бледную кожу своими руками, пытаясь немного успокоить меня. Я чувствовала, что он любит меня, через все его движения. Он словно боялся что-то испортить. Испортить мою безупречность. С предельной осторожностью он обрабатывал каждую рану, делал это с огромной заботой. Такие мысли прекрасно отвлекали меня от частых покалываний в изувеченных местах. Я очень надеялась на то, что самое страшное осталось позади. Я усвоила этот урок. Вся моя смелость, которую я вложила в ту пощечину, в миг исчезла. Я больше не чувствовала себя сильной. Теперь я понимала, что Эдди доминирует, и все, что мне оставалось — просто смириться.