I could help

             

I try to find myself I find the stranger trapped inside And I'll take one more step away From the face I used to recognize Familiar shadows closing in Suffocating fear descends Song: Red - break me down

                    Зря я радовался его изменениям и надеялся, что это продлится долго, потому что ни черта подобного: у жизни (или у его мозга) другие планы – Эштон вернулся в прежнее состояние депрессивного саркастичного мудака. Да, мудака – именно так он себя и ведет. В первый раз я заметил это в школе на следующий день после тех наших объятий. Эштон был раздражительным. То есть еще более раздражительным, чем обычно, и это видно невооруженным глазом – достаточно просто понаблюдать за ним в школьном коридоре: не сходящая с лица усмешка, холодный взгляд и медленная походка. Он выглядел так, будто подыскивал себе жертву для расчленения. Хорошо, что в школе осталось мало экстремалов, и никто не лез к нему, обходили стороной и старались вообще не смотреть в его сторону. А я же все пытался понять, что с ним произошло за одну ночь, и куда делся тот расслабленный Эштон, которого я видел вчера.              Судя по тому, что я увидел вечером, он исчез бесследно.              Трейлер был заперт. Эштона не было нигде: я обошел весь пляж, потратил на это больше часа, вернулся к трейлеру, который все еще оставался заперт. И да, я ждал его там, сидел на песке и ждал, когда этот засранец, упрямо игнорирующий мои звонки, соизволит вернуться, но ничего. Было уже за полночь, а он все не возвращался, так что я просто оставил записку у него на двери, сообщив ему, какой он эгоистичный мудак. Может быть, не стоило, но не только у него есть право быть эмоциональным.              Естественно в школе он не появился, я и не думал, что появится. Но Эштон все так же игнорировал мои звонки, сообщения и даже сообщения на почту, на которые, вообще-то, стабильно отвечал. Это пугает, безусловно, но по больше части злит, потому что… Да сколько можно? Это повторяется уже который раз, неужели нельзя просто написать мне гребаное смс: «Привет, я буду в депрессии, увидимся через пару дней». Так что да, я невероятно устал от этого дерьма и с удовольствием врезал бы ему пару раз.              Его не было ровно два дня, на третий я нашел трейлер открытым и его внутри. В обнимку с парой бутылок то ли виски, то ли еще чего явно высокоградусного.              – Надеюсь, ты все эти дни не просто сидел тут и напивался? – спрашиваю я, садясь рядом с Эштоном и рассматривая обстановку. Я ведь первый раз тут – раньше он меня не впускал, а сейчас вряд ли в состоянии выгнать, так что имею право воспользоваться шансом. Хотя тут ничего необычного: небольшая кровать, письменный стол, заваленный каким-то барахлом, книжный шкаф (хотя книги лежат везде, то есть реально вообще везде), маленькая кухня и за дверью, видимо, ванная комната. Все компактно, но, думаю, ему и не хочется большего – это его маленький мир.              – Нет, я напивался не только здесь, – усмехается он. Хм, может, Эштон не настолько пьян, как мне показалось, потому что выглядит довольно разумным. – Знаешь, в нашем городе есть чудесные бары, которым плевать на возраст, и они готовы продать тебе не только алкоголь, но и немного наркоты, что просто идеально для меня.              – То есть алкогольного опьянения тебе недостаточно? – говорю я, понимая, что желание врезать парню становится еще сильнее.              – Всего лишь пара косяков, я не собираюсь принимать что-то серьезное. Мне нужно расслабиться, а не расквасить себе мозг, который и так не очень целый, – смеется Эштон. Или он все-таки сильно пьян? Сложно сказать: сначала он кажется практически трезвым, а потом смеется так, как никогда бы не стал без алкоголя.              – Ты уверен, что тебе не нужно промывание желудка? – с сомнением смотрю на него. Желание врезать пропало, появилось желание отправить к врачу и привести его в хотя бы физическую норму.              – Мне хватит промывания мозгов, – отвечает он и поворачивается ко мне. Вот сейчас он выглядит трезвым, наверное, и в самом деле не так уж пьян. – Помнишь, я тебе говорил о том, что происходит со мной в маниакальные периоды? Познакомься, – говорит Эш и театральным жестом обводит окружающее пространство, – это именно он и есть.              – Пустился во все тяжкие, слонялся по барам, спал со всеми подряд? – произношу я, вспоминая тот разговор. И я не собираюсь признаваться никому, даже себе, в том, что от одной мысли об Эштоне с кем-то в постели, меня начинает тошнить.              – В этот раз обошелся без секса, не было никого хоть немного интересного, а жаль, – отвечает он и снова смотрит на меня. – Хотя… - задумчивый и странный взгляд, будто рентгеном просвечивает, потом качает головой и усмехается: – Нет, не вариант.              – Ты меня сейчас отшил, что ли? – спрашиваю я, удивленно глядя на него.              – Я тебя сейчас спас от разочарования.              – Неужели ты настолько ужасен в постели? – мне стоило бы помолчать, определенно.              – Нет, я ужасен в жизни и общение, как ты, я думаю, уже заметил.              Усмехающийся пьяный Эштон исчез, оставив вместо себя печального и пьяного Эштона.              – Я почему-то думал, что в маниакальный период ты будешь очень веселым.              – Больше возбужденный, чем веселый. Ну, не в смысле я все время хожу с убийственной эрекцией, а просто не хочу сидеть на месте и мечтаю сотворить какую-нибудь рискованную чушь, чтобы пощекотать свои расшатанные нервишки.              – И что ты с этим делаешь? Просто ждешь, когда закончится?              – Именно так. Не могу контролировать эти смены состояний. Я словно сторонний наблюдатель в своей собственной гребаной жизни – смотрю трагичный фильм с собой в главной роли и, по мере возможности, пытаюсь стать сценаристом, что практически никогда не получается, но я привык, знаешь… Это даже удобно: отпускаешь контроль и просто плывешь туда, куда тянет твое обдолбанное сознание. Жаль, что я не наркоман, потому что тут хоть ясно, откуда все это берется. В моем случае? Да нихрена подобного, никто и никогда не определит, как, почему и зачем мое состояние меняется и к чему в итоге это все придет. И становится уже просто плевать на все, включая сам факт моего существования. Никогда не хотел жить, родился с каким-то нарушением в мозгах, видимо. Откуда у вас у всех это дикое желание продлить свою жизнь? Я был бы рад подохнуть прямо сейчас, было бы неплохо. Но я упрямо надеюсь, что что-то изменится, появится хоть какая-то причина для существования. Гребаная вера в лучшее, от которой меня только тошнит. И все же это дерьмо продолжает сидеть во мне, – он замолкает на какое-то время, а потом странно истерично смеется. – Какую чушь я тебе тут наговорил, сам не понял, в чем была суть и была ли вообще. Не помню, к чему я начал это говорить, но похер, я достаточно пьян, чтобы не контролировать свой рот, язык и прочие части, связанные с речью. Итак, Люк! Мой жизнерадостный Люк, который так мило и отчаянно хочет меня спасти и при этом влюбляется. Из нас двоих я книжник, откуда в тебе такая глупая романтичность?              Мне хочется, чтобы он замолчал, заткнулся прямо, блять, сейчас, перестал нести этот бред. Но я не останавливаю Эштона, сам не знаю, почему, так что поток этой бессмыслицы все продолжается. Однако такая ли это бессмыслица, если мне становится нестерпимо больно и неприятно от каждого слова?              – Так вот, Люки, – меня передергивает от такого варианта имени, но я все еще молчу и не пытаюсь заткнуть его. – Я тебя предупреждал: я, Эштон Ирвин, тот еще мудак; ты не дождешься от меня никакого хорошего отношения, потому что я на него не способен, и вряд ли буду. Ну, знаешь, я типа трагичный персонаж и моя судьба – судьба одиночки, и без толку пытаться это отрицать, все равно ничего не изменится. Так что смирись, парень, забудь о своей влюбленности в мистическое существо, потому что никакой мистики, просто я одинокий ублюдок с херней в голове. Но ты не дурак и сам, скорее всего, понимал все это, потому что, если нет, то поздравляю, ты идиот. А я ведь я хотел сказать совсем не это… Хотя уже не помню, что хотел, и плевать.              Он снова замолчал. Я надеялся, что уже все и теперь моя очередь говорить, но нет, Эштон еще не закончил, и начался очередной невероятный поток слов.              – Знаешь, ты удивил меня, когда начал эти попытки заботы. Поначалу это только смешило, а потом уже просто шокировало, но я так и не смог понять, зачем ты это делаешь, зачем портишь себе жизнь моим присутствием в ней. Не поверю, что это может доставлять удовольствие, потому что не может. Так объясни, на кой хрен тебе я или просто свали уже и перестань меня вводить в ступор своим поведением. И завязывай с влюбленностью – в этом тоже нет смысла. Таких, как я, можно только жалеть, а не любить, но жалость мне не нужна, так что хватит, Люк, просто хватит, – закончил он на хриплом выдохе и уставился в пустоту.              Вот такого завершения разговора я точно не ожидал. Но проблема в том, что в данный момент ничего, кроме злости и усталости, во мне не осталось.              – Ты только не начинай на меня орать из-за этого, а просто дослушай и попытайся понять, – начал я, понимая, что, скорее всего, не стоит произносить мои следующие слова, но сдержаться было невозможно. – Перестань себя жалеть, завязывай с этим. В тебе, видимо, есть какая-то очень сильная любовь к драме, которая и заставляет тебя упиваться страданиями. Да, выходит красиво, привлекает внимание. Я понимаю, что у тебя есть психические проблемы, не спорю с этим. Понимаю, что их сложно контролировать, но если бы ты захотел… если бы ты реально хотел перестать быть страдальцем и начать жить… Ты бы смог это сделать, потому что, знаешь, ты все еще жив, несмотря на то, что был миллиард возможностей окончательно умереть. Почему? Может, как раз потому, что не хочешь умирать, а хочешь жить, но боишься признаться себе в этом? Слишком долго страдал и прикипел к такому образу жизни.              Тишина длилась долго. Около пяти минут, если быть точным. Его лицо было совершенно непроницаемым, что только все усложняло. Я не то чтобы пожалел о своих словах, но почувствовал себя немного мудаком, потому что такое нужно говорить в более мягкой форме и совсем в другой обстановке. Хотя разве я виноват, что Эштон и сам на меня вывалил кучу всего? Будем считать, что я просто ему ответил тем же.              – И когда это из школьника, – начал он слишком спокойным голосом, – ты успел переквалифицироваться в психотерапевта? Решил делать выводы обо мне и моих мотивах? Неплохо, очень даже неплохо. Вот только дело в том, что ты ничего не знаешь, – говорит Эштон и буквально припечатывает меня невероятно жестким и холодным взглядом, под которым становится страшно даже просто дышать. – Тебе показать справку от психиатра? Выписку? Историю болезни дать почитать? А может, мне рассказать тебе о месяце в белой палате с мягкими стенами и единственным окошком в двери, через которое я получал еду и воду? В подробностях так рассказать, чтоб ты проникся и до тебя наконец дошло, чертов ты жизнерадостный идиот. Ты ничего не знаешь, – теперь он говорит слишком громко и вовсе не так спокойно, как начинал, а потом и вовсе кричит: – ТЫ ВООБЩЕ НИЧЕГО НЕ ЗНАЕШЬ, ТАК ЧТО НЕ СМЕЙ ДЕЛАТЬ КАКИХ-ТО ВЫВОДОВ ОБО МНЕ.              Крепко зажмуривается, сжимает кулаки, будто пытаясь успокоиться, делает пару судорожных вдохов и вновь смотрит на меня. И в этом взгляде уже нет Эштона, которого я знаю.              – Ты, Люк, жалкий идиот, которому стало интересно поковыряться в депрессивном парне и побыть героем, спасая его. Ты делал все, чтобы сблизиться со мной, молодец, у тебя почти получилось. Только упустил одну важную вещь: в этом нет ничего веселого и интересного, ни-че-го! Это не милые рыдания в подушку и целования шрамов от порезов. Это ненависть к себе и всем, кто окружает. И удивительно, но я, кажется, впервые ненавижу кого-то сильнее, чем самого себя. Так что… проваливай и не смей возвращаться, – заканчивает Эштон, встает и выходит из трейлера.              Несколько мгновений я просто пытаюсь все это переварить. Я ведь… Все, что он говорил, не имеет никакой связи с реальностью. Как для него это может выглядеть так, ведь я никогда не думал ни о чем таком, я просто хотел помочь ему, потому что он удивительный. И чем я заслужил его ненависть?              Выхожу из трейлера и подхожу к Эштону, стоящему по колено в воде. В его руке все еще бутылка с виски, из которой он делает пару глотков. Не решаюсь подойти слишком близко, поэтому останавливаюсь у кромки воды и начинаю говорить, подбирая каждое слово.              – Эштон, прости, если все это выглядело для тебя именно так…              – Какого хрена ты еще здесь? – спрашивает он.              – Я здесь потому, что не хочу вот так просто уходить и оставлять тебя в таком состоянии. Я не хочу быть героем, я просто хочу помочь человеку, который стал для меня важен, вот и все. В этом нет ничего криминального, ведь так? Да, ты нравишься мне, я не собираюсь этого отрицать, но меня привлекает вовсе не какая-то таинственность, меня привлекаешь ты. И я понимаю, что ничего не знаю о твоем состоянии, так что прости, что наговорил тебе все это. Я… разозлился из-за того, что говорил ты и не смог сдержаться, так что, пожалуйста, Эш…              – Ты прощен. А теперь проваливай к чертовой матери, пока я не разбил эту несчастную бутылку об твою голову, – говорит он, поворачиваясь ко мне.              И вот теперь это действительно не тот Эштон, которого я видел все это время. В его глазах нет ничего кроме жестокости, поэтому… Да, я делаю несколько шагов назад, но никак не могу оторвать от него взгляд, не могу перестать смотреть в эти глаза, в которых сейчас только жестокость и ненависть. Почему эта ненависть направлена на меня?              – Уходи, – говорит он еще раз. Его лицо на мгновение неуловимо меняется, и мне приходит в голову мысль: что, если эта ненависть направлена на него самого?              Но я ухожу. Просто ухожу, потому что у меня не остается сил на продолжение разговора с ним, на попытки уговорить его, достучаться до хоть чего-нибудь разумного в нем. Я просто устал. И не уверен, что мне захочется находиться рядом с Эштоном в ближайшее время или вообще когда-либо.