Мягкой поступью

             «Быстрее! Быстрее!» — набатом стучало в голове. Все тело охватил и не отпускал леденящий душу страх, и на загривке волосы вставали дыбом каждый раз, как где-то вдалеке раздавались злые крики людей и топот бегущих след в след ног. Колкая дрожь, жаля, пробегалась по линии позвонков, а следом катились тяжелые капли пота. Местами порванная рубашка неприятно прилипла к спине, холодя разгоряченную бегом кожу, дыхание давно уже сбилось, тяжело и рвано срываясь с искусанных губ, и легкие горели огнем, но юноша не собирался останавливаться и только быстрее перебирал ногами, словно за ним по пятам гналась свора озлобленных псов. Сворачивая в очередную подворотню, он ненадолго замирал в тени, приникая спиной к холодной бетонной стене, и несколько мгновений стоял, переводя дыхание и чутко прислушиваясь ко всему, что происходит вокруг, своим необычайно острым слухом улавливая каждый шорох вдали, каждый стук грубых подошв и разлетавшиеся эхом голоса разъяренных мужчин.       — Схватить его! И только попробуйте упустить, я вас самих отправлю на торги в качестве рабов! — гневное шипение обрюзгшего владельца подпольного аукциона уходило в сторону от его укрытия, и сердце, замерев на миг, сделало испуганно кульбит и забилось ликующе. Рема шустро подорвался с места, мгновенно скрываясь в глубине подворотни, убегая еще дальше, в противоположную от поисковой группы сторону. В высоких, потрепанных с годами кедах он легко и бесшумно ступал по грязным дорожкам, минуя переворошенные осенним ветром листья, смятые жестяные банки, выкинутые и размытые листовки. Зоркие кошачьи глаза прекрасно видели в темноте, без труда разбирая разбросанный вокруг мусор и подмечая незаметные с первого взгляда повороты на уходящие вглубь бедного района узкие улочки, в которых с легкостью можно было затеряться на несколько дней.       Злобные крики постепенно стихали, растворяясь в серых, неспешно наступающих сумерках и оставаясь где-то далеко позади. Напряженные мышцы ныли, хотелось сбавить темп, но Рема упрямо бежал вперед, петляя среди улиц и по-прежнему держась в тени. Он жаждал как можно дальше оторваться от преследователей, пока солнце не взошло над городом, освещая дома и темные переулки, желал найти безопасное место и схорониться там до наступления темноты, пока ночь снова не примет его в свои объятия, защищая, даруя столь необходимое прикрытие на несколько часов.       Один поворот сменялся другим, и чем дальше двигался юноша, тем отчетливее улавливал, как воздух вокруг становится неожиданно чище. В голове тут же прошмыгнула робкая, воодушевляющая мысль: он бежит из города прочь? Последние пару часов что-то неуловимое тянуло его вперед, на северо-восток, и, видимо, то были чистые инстинкты, сработавшие даже здесь и ведшие его в сторону лесов. Туда, где он будет в безопасности от жадных, мерзких, похотливых людишек, где сможет отдохнуть и набраться сил, а еще подумать, что ему делать дальше в совершенно незнакомой стране.       Здесь все было другое. Чужое. Даже воздух казался иным, с привкусом рыбы и морских водорослей. Чистокровных было слишком, невероятно много, и выглядели они пугающе одинаково: все невысокие, темноглазые и темноволосые, но кто-то так же, как и у него дома, носил на себе искусственные волосы — разной формы и длины, но одинаково ярких, неестественных оттенков. Город был огромным, шумным и удушающе тесным, на застекленных высотках, взмывавших высоко вверх и закрывавших своими верхушками небесное полотно, висели нелепые вывески с причудливыми черточками, иногда было нарисовано что-то, и тогда Рема пристально смотрел через тонированное стекло автомобиля, гадая, что там имеется в виду. Он ничего не спрашивал и не разговаривал ни с кем, а на своих тюремщиков только зыркал исподлобья, скалясь и разъяренно шипя, когда те тянули к нему свои грязные руки. В такие моменты странные чистокровные замолкали, смотрели на него так, что волосы на загривке становились дыбом, и хвост начинал нервно бить по полу машины, а в следующее мгновенье эти вновь начинали тарабанить на своем языке — еще оживленнее, чем до этого. Юноша не понимал ничего, улавливал одни лишь интонации и внимательно следил за выражением лиц, стараясь не встречаться взглядом с темными, изучающими глазами. Не нужно было знать чужой язык, чтобы понять: он в полной заднице. Последний хозяин разозлился на него настолько, что решил сослать на самый край земли, туда, где он не сможет ни сказать ничего, ни доказать, что разумен, и даже охрану свою приставил, не понадеявшись на владельца местного подпольного аукциона.       Губы изогнулись в сардонической усмешке, желто-зеленые глаза самодовольно блеснули обжигающим золотом. «Лопухи», — мысленно фыркнул Рема в адрес бывшего хозяина, его верных, но малость туповатых псов, старого обрюзгшего владельца, падкого на смазливых пареньков, и его тормознутых охранников. Все они оказались обведенными вокруг пальца. Сказывался опыт прошлых побегов, и даже незнакомая местность, запахи и речь не стали непреодолимой преградой. Теперь оставалось только придумать, что делать дальше, и сделать все, чтобы не оказаться кем-то сцапанным снова…       Осторожно выглянув из-за угла заброшенного дома, Рема покрутил головой по сторонам, пробегаясь по округе внимательным, цепким взглядом. Небоскребы давным-давно закончились, улочки перестали петлять, расширяясь, не было видно и стареньких, обветшалых деревянных домов, что чаще всего встречались ему последние несколько кварталов. Многолюдный город оставался позади. А впереди, за длинной, поросшей зеленью площадкой, упиравшейся в бетонное ограждение, широкими серыми лентами разбегались оживленные магистрали. Они стелились понизу и рассекали воздух в несколько рядов, а по некоторым из них пролетали, отчаянно и весело свистя, скоростные поезда. Жизнь здесь, на окраине города, в любой час ночи и дня била ключом, и Рема невольно сглотнул. В этот миг он показался сам себе невероятно маленьким и беспомощным перед целым миром, что простирался перед ним сейчас. Захотелось сделать шаг назад, обратно в город, спрятаться в темноте грязных улиц и затеряться среди миллионов людей, но тогда его рано или поздно все равно заметят, поймают, свяжут и продадут очередному садисту или еще одному богатому извращенцу.       Рема помотал головой, тряхнув темными, отросшими до лопаток волосами.       «Город — тюрьма», — повторил он себе мысленно несколько раз, жадно изучая едва заметную, сливающуюся с горизонтом полосу леса. А его свобода… вот она. За десятки километров от городской черты и бесконечных, безжалостных трасс, разбитых подле нее, подобно улегшимся охранять сторожевым псам.       Он подобрался к бетонному ограждению и, свесившись через него, тихо присвистнул, смешно вздернув мохнатые ушки. До земли было достаточно высоко и никаких спусков вниз поблизости не наблюдалось. Бросив взгляд через плечо, отмечая, что вокруг все также пустынно, Рема вновь посмотрел за стену, раздумывая. Разве спускаться вниз запрещено? А если нет, тогда где-то должна быть лестница, надо только поискать.       Он прошел вдоль стены, внимательно оглядывая каждый выступ, пока не наткнулся на тупик, развернулся и направился назад, пройдя место, на котором стоял до этого, и еще несколько сотен метров вперед. Эта забытая всеми площадка, что протянулась вдоль заброшенного района на окраине города, оказалась очень длинной, и Рема уже начал думать, что ему снова придется возвращаться назад и искать другой путь, но упрямство взяло свое — и он шел вперед, желая дойти до конца.       «Любопытство сгубило кошку…» — промелькнула в памяти старая поговорка, но юноша тут же отмахнулся от нее и вдруг широко улыбнулся.       Впереди показалась железная дверная решетка, перехваченная ржавой цепью, а за ней уходили вниз каменные ступеньки.       «Свобода!»       Мигом позабыв про подступающую усталость, Рема поспешил вперед и ловко вскарабкался по двери, мягко спрыгнув по другую сторону. Он задержался на узенькой площадке на несколько секунд, цепляясь за проржавевшие прутья, вдыхая манящий аромат долгожданной свободы, и вдруг замер, затаив дыхание, и только уши напряженно прядали.       Показалось или до него, в самом деле, донеслись знакомые, приглушенные расстоянием выкрики?       По спине пробежал холодок, и под ложечкой засосало.       Не медля больше ни мгновения, юноша прошмыгнул вниз, перепрыгивая через две-три ступеньки сразу, а оказавшись внизу, тут же метнулся под наземную автостраду, намереваясь скрыться с открытого пространства. Страх, что преследователи вышли на его след и могут нагнать в любой момент, подстегивал его, придавая сил. И он бежал, петляя между опорами, оглушаемый раздававшимся над головой рокотом двигателей, скрипом шин и громкими, надрывными сигналами. Воздух вокруг был тяжелым, заполнен запахом масла, бензина и выхлопами машин, непрестанно хотелось чихать. Рема только фыркал, недовольно морща нос, и терпел, лелея надежду, что очень скоро он окажется под покровом раскидистых крон.       И, ведомый инстинктами, неизменно бежал вперед.

* * *

      Только оказавшись в прохладной тени деревьев, Рема смог, наконец, немного расслабиться и с наслаждением вдохнул чистый, насыщенный запахами леса, воздух. Плечи беспомощно опустились, и с каждым глотком заветной свободы из тела по крупице выходило терзавшее все это время напряжение, а вместе с ним и адреналин, и следом, подобно волне, накатывала невыносимая усталость, заставляя колени подгибаться и свинцовой плитой прибивая к холодной земле.       Запнувшись о торчавшие корни дерева, юноша пошатнулся, сделал слабую попытку удержать равновесие и упал, взмахнув руками, но при падении успев вовремя выставить их перед собой. И единственной мыслью было: «Как же здесь тихо… и хорошо…»       С трудом перекатившись на спину, он вздохнул, устремляя отрешенный взгляд в глубокое синее небо, мелькавшее в прорезях листвы. Это был бесконечный день. Казалось, он никогда не закончится, а стоило добраться до леса, как незаметно подступила ночь, принимая заблудшего сына в свои нежные объятия. Опасно было оставаться так близко к границе, но у Ремы не осталось ни сил, ни желания за что-то хвататься, бороться, куда-то идти. Хотелось просто лежать на прохладной земле, наслаждаясь царившей вокруг свежестью, вдыхая полной грудью множество запахов. Он не чувствовал собственных ног, губы пересохли, страшно хотелось пить и есть, но тело не двигалось, и даже хвост, казалось, без сил растекся по влажной от ночной росы траве, не реагируя ни на что.       Напряжение последних дней и вся эта беготня ужасно вымотали его. Рема настолько устал, что не заметил, как забылся тревожным сном, свернувшись в корнях деревьев клубком и по привычке обернувшись хвостом.       Он проснулся несколько часов спустя от внезапно охватившей тревоги. Распахнув глаза, Рема замер, не дыша, и только моргнул пару раз, привыкая спросонья к темноте.       Лес спал. Кругом стояла тишина, и только листья шелестели на ветру, но даже этот невинный звук казался каким-то зловещим. Боясь пошевелиться, юноша навострил уши, напряженно прислушиваясь к каждому шороху, — царившее кругом безмолвие ему не нравилось. Было в нем… что-то такое, что заставляло все внутри поджиматься в страхе и по спине и вискам сбегать капельки холодного пота.       Все вокруг замерло, словно хищник, застывший перед прыжком.       «Надо драпать отсюда. Драпать», — стучала в голове настойчивая мысль, но Рема по-прежнему не двигался с места, боясь сделать лишнее движение и издать какой-либо звук. Но и оставаться здесь было нельзя, интуиция просто вопила о назревающей опасности.       Он закинул голову назад, внимательно смотря снизу вверх на толстый ствол дерева, когда невдалеке раздался тихий, но оглушающе громкий в этой тишине треск.       Вздрогнув, Рема резко повернул голову в ту сторону и замер, не шевелясь. Прислушался. Осторожно потянул носом воздух, и глаза его широко, испуганно распахнулись. Острый нюх уловил знакомые нотки, тут же горечью осевшие на языке.       «Нет, нет, нет, нет… — не веря, почти не дыша, он начал медленно отползать назад, не слыша, как под рукой хрустнула веточка. — Не может быть… Нет! — руки и ноги охватывал леденящий душу страх. — Они не могли!»       Паника накрывала его с головой, и Рема едва не пропустил мимо ушей поднявшийся в стороне, метрах в тридцати-сорока, шум, за которым эхом разлетелась грязная ругань, глухие удары и гневный шепот.       «Они ищут, ищут меня, — вжавшись спиной в шершавое дерево, лихорадочно думал юноша. — Сколько их тут?.. — постепенно приходя в себя, он судорожно вздохнул и глубоко втянул носом воздух, пытаясь распознать и разделить доносившиеся запахи. Двое, трое… четверо… и еще один, далеко. — Только пятеро? — Рема нахмурился. — На весь лес? Или, — вспыхнула неприятная догадка, — они разделились на группы по пять? Черт… — хотелось завыть. Его вновь захлестнуло такое невыносимое отчаяние, что руки опускались и хотелось просто скулить. — Почему?! Почему они не могли просто оставить меня в покое!» — отчаяние сменила злость, а вместе с ней юноша почувствовал в себе новый прилив сил и нестерпимое желание жить.       Затолкав всю жалость и боль как можно глубже, заперев все чувства и эмоции на множество замков, оставляя только холодный расчет, он крайне осторожно выполз из своего укромного гнездышка, продолжая чутко прислушиваться к тихим шорохам и чужим шагам невдалеке, а те, как назло, все приближались. Не позволяя себе поддаться очередному приступу паники, Рема начал медленно отступать, внимательно смотря себе под ноги, обходя толстые корни деревьев и переступая через сломанные ветки, а в спину ему, словно наведенный прицел, доносилось смазанное эхо голосов. Хотелось сорваться с места, убегая как можно быстрее, как можно дальше, наплевав на осторожность, и просто нестись во весь дух вперед. И только огромным усилием воли Рема заставлял себя идти спокойно, легко и не шумя, больше прислушиваясь к раздававшимся позади звукам и определяя на слух, как далеко преследователи, как остаются все дальше и дальше, давая ему желанную фору и надежду, что он и в этот раз сможет сбежать, затерявшись в лесу.       Как вдруг совсем рядом раздался громкий треск.       Рема застыл. Горло сдавило, перехватило дыхание. Он кожей почувствовал на себе чужой липкий взгляд. Словно в замедленной съемке, обернулся назад и увидел в десятке метров от себя мерзкую рожу одного из своих старых «знакомых». Тот ухмылялся, зловеще кривя расцарапанное когтями лицо — прощальный подарок брюнета, — и, полюбовавшись всласть страхом в кошачьих глазах, вдруг оглушительно свистнул.       И в ту же секунду юноша сорвался с места.       Сердце испуганно стучало в ушах, а в спину доносились гневные крики, бесперебойный треск, насмешливые улюлюканья и мерзкий гогот: «Не уйдешь, сучонок!», «Весь лес оцеплен, никуда не денешься!», «К утру все равно поймаем!», «Беги к папочке, котяра, папочка даст тебе молочка!», но Рема не слушал, не слышал их и, словно ошпаренный, бежал, не разбирая дороги. Он чудом не врезался в стволы, юля, перепрыгивал через кочки и поваленные деревья, и бежал, бежал, бежал, не оглядываясь, ощущая себя загоняемой лисицей в разгар охоты. Ужас и страх подстегивали его, подгоняли, шепча: «Быстрее, быстрее, быстрее!», и земля горела под ногами, не давая остановиться даже на миг, будто засыпанная раскаленными углями. Дыхание давно сбилось и срывалось с искусанных губ, грудь вздымалась и опускалась, хлесткие ветки рассекали кожу, оставляя багряные полосы на лице, шее и плечах, в волосах застряли паутина и листья. Рема не замечал, куда бежит, как бежит, что встречается на пути, — ноги сами несли его вперед. Он даже не сразу заметил, как выбежал из глубокой чащи, а небо над головой посветлело, не заметил, как крики за спиной стали будто бы тише, а лес вокруг постепенно редел, сменяясь тенистыми аллеями.       Вдалеке замаячило ограждение. Черные шпили взмывали позолоченными наконечниками высоко вверх, а по бокам от кованых решеток возвышались столбы из белого камня. Даже не задумываясь, что он делает, Рема в два прыжка взлетел, хватаясь за толстые прутья, и перемахнул через величественный забор, походя разбив закрепленные на столбе камеры слежения. По бедру полоснуло острой болью, но, не обращая внимания на жжение, он спрыгнул на ровный, зеленый-зеленый газон и мгновенно сорвался вперед, не замечая, как зашевелилась камера на соседнем столбе и с едва слышным жужжанием проводила его черным объективом, сужаясь, захватывая, вплоть до самых ворот в конюшню.