Уголок

- А ты мог бы разбить что-то с помощью силы голоса? - Вопрос будто сам выпорхнул из уст Сиона, ударил допивающего вечерний чай Недзуми по затылку и неуклюже повис в воздухе. Ну почему? Почему? День был тяжёлый, наполненный событиями, мысли о которых вращались в голове Сиона по невообразимым орбитам вместе с глобальными мыслями о цене людской жизни, Стене, разделившей людей, о душах собак, навсегда улетавших под песни Недзуми. Он так жаждал послушать пение Недзуми, ждал этого как откровения, как приглашения в потаённый уголок его души, дарованный далеко не всем. А вместо этого ляпнул, что ляпнул. – Знаешь, все эти оперные трюки, когда от высоких нот бьются бокалы и летит стекло с люстр… - едва слышно пробормотал он. Похоже, разумнее было вообще прикусить язык: чем дальше в объяснения, тем они глупее. Сион вжался в подушку, не исключая того, что раздосадованный Недзуми разобьёт стакан не голосом, а об его забитую невесть чем голову. - Я работаю в театре, а не в цирке, если до тебя ещё не дошло. За дешёвыми фокусами иди к базарным картёжникам или утилизаторам. Кажется, вы с ними неплохо поладили. – Ехидный блеск глаз Недзуми как всегда отлично сочетался с мстительной улыбочкой. - Мы даём людям то, в чём они действительно нуждаются, то что помогает забыть им про их вздувшиеся от голода животы и холод, который лезет под их лохмотья. В этом мире и так слишком много всего бьётся и ломается. Недзуми отнёс стакан в мойку. Прикрутил фитилёк лампы так, что её огонь остался едва живой. Это делало окружавшую темноту не совсем кромешной, магической. В ней угадывались очертания предметов. Как на старинных гравюрах, где свет и тень не позволяют цветам вмешаться в их танец. Казалось, толкни один из стеллажей, и откроются тайные ходы в ещё более глубокие подземелья, полные чего-то несметного. - Прости. Я всего лишь хотел узнать о тебе больше. Голос – это ведь часть тебя. Мне действительно нужно ещё многому у тебя научиться. Сам я могу только орать, так что мне невдомёк, как можно пением унять боль или заставить полуживых от нищеты людей улыбаться. - Так орать, чтобы дать надежду тому, кто считал себя без пяти минут трупом, - тоже талант. – Уголки губ Недзуми чуть дрогнули. – Человеческий голос - самый уникальный и совершенный музыкальный инструмент. Я ещё сам до конца не знаю возможностей своего. Недзуми начал раздеваться ко сну. Неспешно и лениво. Скупая и кроткая грация зимней птицы, которая зря не желает тратить силы. Скользнула молния, тихо заскрипела кожа его куртки. - В любом случае, прости, - повторил Сион и закрыл глаза. Заснуть сегодня будет нелегко. - Поздно идти на попятную. Сейчас я попробую своим голосом сокрушить нечто, раз мой заинтригованный Принц решил меня испытать. – Он отбросил в угол ботинки и стянул рубашку, брюки. – Только свои и без того скудные пожитки ради этого я колотить не стану, понятное дело. - Но… Но ты же знаешь, что у меня ничего нет за душой. - А в душе? Сион не успел ни ответить, ни среагировать. Его припечатали ударом в грудь и проворно распластали на кровати. И вдруг словно из самого сердца Недзуми зазвучала старинная песня. Вернее, песня не зазвучала, а вошла. Она вошла в их подземную комнату, как входит солнце в иные дома – сначала вкрадчиво, сдержанно, затем всё ярче, горделивей. Этой песне не помешала отвратительная подвальная акустика, которая не обещала раскатистости и глубины. Песня распрямила лучи, парила, славила жизнь и небеса. Недзуми уже не восседал на Сионе, как на туше поверженного противника. Сейчас они напоминали дружных приятелей, которые скатились кубарем с горы и ленятся встать. Сион вообще был уверен в том, что на нём отлично лежалось. Как доказательство этого, «песня-свет» внезапно превратилась в «песню-воду». Она то разливалась, как полноводная река, то петляла, как горный ручеёк, то почти затихала на отмелях. «С приходом весны лесные берега источника, из которого мы берём воду, покроет поросль ярко-розовых цветов», - вспомнились слова девочки Каран. Сиону почудился их аромат. Мечталось собрать их в охапку, провести ладонью. Он затерялся пальцами в волосах Недзуми. И ярко-розовыми стали не воображаемые цветы, а щёки Сиона, когда он подумал про другую поросль. Тёмную поросль, которая шла едва заметной дорожкой из-под белья почти до самого пупка парня, с которым он жил. В голосе Недзуми была сила и красота. Он оказался намного прекраснее, чем предвкушался. У Сиона тянуло под рёбрами. Но не от удара. И тянуло, теснило там, намного ниже. Голос Недзуми был как магнит. Хотелось врезаться в парня, провалиться в его объятия. Хотелось попробовать на ощупь, на вкус эти губы, с которых слетала такая неземная гармония. Он инстинктивно потянулся к ним, и его не оттолкнули. Недзуми целовал так же аккуратно и сосредоточено, как Сион, но до самых кончиков пальцев ног и рук, до самого темени прошла волнительная сладость, позвоночник сковывало возбуждение, заставляло выгибаться, чтобы прижаться ближе, потереться. Оба понимали, что на такой сдержанности долго не протянуть. - Недзуми, пожалуйста… - Заткнись, идиот! – Сердитость тут же сменилась нежностью. - Я прекрасно чувствую это твоё твёрдое «пожалуйста» у тебя между ног своим «пожалуйста». Они засмеялись, и никто не стал возражать, что комната наполнилась не пением, а другими звуками. * - Я действительно будто разбит твоим голосом, твоим… всем. Я поражён тобой, Недзуми. Но от этого я так счастлив. Я, наверное, и впрямь идиот. Возлюбленный певец не поскупился на ободряющий, почти покровительственный поцелуй и успокаивающий кокон из одеяла и сильных рук. - Сон – отличный супер-клей для души. - Недзуми… – Тот прижал палец к его губам и строго шикнул, но Сион всё равно упрямо продолжил: - Твой инструмент самый совершенный и уникальный. И не надо так пошло смеяться! Я про голос! Я серьёзно!