Уголок

- Папа! Папа! Там что-то странное! Недзуми опёрся ладошками о коленки и тяжело дышал. В его волосах была куча соринок и пара сухих листиков. Мужчина взвалил тюки со льном на повозку и потрепал сына по голове, освобождая от всей этой лесной мишуры. - Что за невидаль такая? Отец знал: из-за какого-нибудь редкого рогатого жука или палочника Недзуми его дёргать не станет, скорее наоборот: поможет управиться с работой, не отвлекая на пустяки. - Пойдём посмотришь! Тут недалеко. Недзуми от нетерпения потащил отца за руку, как на буксире. Руки у папы были большими и сильными. Рукава всегда были закатаны до самых локтей, отчего лёгкий загар заканчивался на этой линии. Лесной народ жил в ладу с соседями и природой, но Недзуми думал, что даже если кто-то и замыслит повздорить с его отцом, то тут же выкинет из головы эту идею, лишь только взглянув на такие руки, которые готовы дать ударный отпор. Повозку они оставили на главной дороге у высокой пагоды, а сами пошли вдоль изгородей с подсолнухами, домишек-скворечников, которые теснились на холмах. Прошли небольшой амфитеатр под открытым небом и пшеничные поля, пересекли речку по кряхтевшему на все лады деревянному мосту и чуть погодя стали углубляться в лесную чащу. - Да, парень, это совсем недалеко, - улыбнулся отец, не думая сердиться. – Почти рукой подать. - Вон те кусты, где я собирал малину. И тот овраг, куда свалился. А там это… «Этим» оказалась дюжина дохлых мышат, не то с переплетёнными, не то со сросшимися хвостами. Если бы это были ящерки, куницы или другая живность, Недзуми мог и не придать этому такого значения. Но мышек он любил, так что отец смог оценить степень важности. - Я думал, это всё россказни, и их не бывает. – Склонившись и поглаживая подбородок, мужчина рассматривал неприглядный клубок. - Это называют «крысиный король», сынок. - Дочка прорицателя сказала, плохой знак. Будет беда. - Э нет! Тут вот какое дело: когда мы все молим о дожде, хорошем урожае или чьём-то выздоровлении, это случается, потому что хором наши голоса и мысли звучат громко и стройно и долетают до Той, кто может их услышать. А если ты не будешь верить в плохой знак и поскорее забудешь про него, ничего не произойдёт. Понимаешь? Недзуми даже забыл кивнуть, потому что слушал отца с открытым ртом и смотрел на него, как заворожённый. Папины глаза были зелёные, спокойные. Конечно, не цвета прекрасных изумрудов, на которые могла бы позариться Хозяйка Медной горы из сказки, что недавно рассказала мама; и не цвета бутылочных стёклышек, которые Недзуми находил для своих мозаик и тайников на самой окраине Леса (хотя на окраину ему строго-настрого запрещалось ходить). Папины глаза были привычного зелёного цвета, как листва, облюбованная солнцем. Такие, что отгоняют все страхи. - Но почему? Почему они так умерли? Недзуми закружили вертолётиком, клюнули в щёку быстрым поцелуем и усадили на плечи, взяв обратный курс. - Ты так похож на свою мать. Её лицо, её глаза. Такой же настороженный и беспокойный. – И вдруг отец заговорил упавшим голосом: - Сынок, правда беда! Мы забыли про твою корзинку с малиной! Или ты собирал её себе в рот, признавайся? - Па-па! Почему? Почему? Почему?! – Упрямство Недзуми иногда было твёрдокаменным, его нельзя было заговорить, даже если речь шла о малине. - Как знать, почему эти мышки так скрутились. Все создания на земле тянутся к себе подобным. Вместе светлее, уютнее, легче. Дай-ка мне ладошку. Чувствуешь? Живые люди всегда тёплые, у них приятно бьются сердца и, слушая их пульсацию, ты как будто слушаешь саму жизнь и понимаешь, что не напрасно протираешь штаны и коптишь воздух. Одиночество – гадкая штука. Счастье мне, что я знаю это только понаслышке. - Но почему они умерли? - Может быть, однажды у тебя появиться друг из городского народа – биолог или эколог. Он-то точно сможет объяснить тебе эту загадку лучше меня. Ох! Что я говорю? Вечно путаюсь в твоих «почему» да «как». Сказал же тебе: лучше вообще забудь про то, что видел.