Уголок

«Ты ещё дилетант, Сион, но я в тебя верю. У тебя большое будущее. В следующий раз целься на поражение. В сердце или вот сюда…» - Раши поднял указательный палец к голове. Над выцветшими водянистыми глазами в его лбу зиял ровный след от пули. Поначалу кровь вытекала оттуда плавно, как из жёлоба, затем журчала, как сок из пачки – высококачественный, без сгустков и цедры. От самого офицера уже не разило ненавистью и самоуверенностью. Он стоял неподвижным манекеном, и его единственной задачей было наполнять белую комнату кровью. Постепенно кровь набирала напор, и хлестала, как из крана. Оцепеневший от ужаса Сион никак не мог взять в толк, откуда её столько в обычном человеке. Она собиралась в пятна с сумасшедшими очертаниями, густела, чернела, не встречала стоков в герметичной пустой комнатушке и решала захватить всё пространство до самого потолка. Её уровень поднимался медленно. Сначала кровь пропитывала носки Сиона, чавкала в ботинках, обхватывала лодыжки и медленно ползла вверх по ногам, прилепляя к ним брюки, алой каймой окрашивала полы джемпера. Сион поджимал кулаки, чтобы кончики пальцев не окунались в эту страшную субстанцию. И вдруг кошмар будто разломился, в него влетел свежий ветер: - Сион, слышишь? Давай же, сомнамбула моя хорошая! Чего ты там тарахтишь во сне? Пустая комната и Раши сразу как-то оплыли и пошли неровными подтёками. - Нет, Недзу-ми... Не ходи сю-да… Тут. Опасно. Сион дрожал, а его держали самые надёжные руки. Жёсткие и крепкие, они обнимали его с огнём и любовью. Когда зажегся верхний источник света, Сион неохотно позволил его яркости истязать своё привыкшее к темноте зрение, щурясь, постепенно приподнимая веки. Но, наконец, Сион увидел «Ихнее» - светлое, настоящее, непреложное. Беспокойные носы и усы ихних мышек, ихние с Недзуми книжные твердыни, уходящие под самый потолок. А на нём, на этой старой побелке, - не просто трещины, пятна и зазоры. Нет! Ихние драконьи хребты, скопление кратеров, большие каньоны и кривобокие руны, которые никто и никогда в целом мире не сможет соединить и прочесть. Зато они с Недзуми придумали их и знали наизусть. И посередине ихнего неба – лампа накаливания. По меркам этого века, древняя, как мир, и обнажённая, как солнце - не скованная никакими плафонами. - Недзуми, не уходи! Не отпускай меня. - Балбес, - Недзуми навалился всей своей желанной тяжестью и поддержал его улыбкой – самой умилённой, сладкой и немного грустной, такой, которая существовала лишь для Сиона. – Куда же я уйду в ночь или тебя выгоню? Учись выражать мысли точнее, политик наш доморощенный. Сказал бы «не отстраняйся», или хотя бы «не отодвигайся». - Не отстыковывайся? – робко предложил Сион. Недзуми усмехнулся и своим дыханием чуть охладил его красное и блестящее от пота лицо, убрал потемневшие влажные пряди и поцеловал шрам на щеке. Это всё были моменты простого домашнего счастья, которое заставляло забыть о плохом. Всё плохое было с ними где-то там и когда-то там. А тут всё было по-прежнему. Неважно, какое на дворе время года – тут всегда хозяйничал осенне-зимний быт, который, будто ревновал к лету, и даже весной требовал ублажать печку топливом; заставлял кипятить чай погоречее и только и ждал, как бы куснуть лепестком пламенного цветка конфорки слишком близко поднесённую тряпку; который хватал холодком за высунутую из-под одеяла пятку и заставлял подкладывать что-то под бок – желательно Недзуми. - Опять Раши? – спросил Недзуми, голосом, который звучал так, что отвечать было совсем не обязательно. Он давно знал: этот Следователь и Инструктор военной подготовки вёл дело о нём, VC-103221, часами измочаливая психологическим прессингом Сиона, двенадцатилетнего мальчишку; и не один год его безучастные, колкие глаза и почти механический голос для неоперившегося юнца были главной темой ночных кошмаров. И вот опять и опять, уже не в первый раз. Недзуми приподнялся над своим вставшим на крыло, научившимся беспощадно клевать, но по-прежнему таким уязвимым Сионом, и почти каждое предложение вцеловывал, вглаживал ласковыми пальцами в его лицо: - Ты поклялся, что не забудешь никого из людей, погибших из-за Шестой Зоны. Но если хочешь знать моё мнение, я скажу, что есть такие люди, которых помнить не нужно. Он получил по заслугам, а у нас дом, маленькая и странная семья и, чёрт, как я не люблю это тупейшее выражение - «новая жизнь». Новая, не потому что мы выкинем всё прошлое на помойку, а потому что теперь пробуем жить счастливо. Не как в рекламе, которая после падения Стены, как говна, полна обещаний новой жизни… а по-настоящему. "Он получил по заслугам? Ты же так не считаешь, Недзуми? Говоришь это для моего успокоения и тут же говоришь про дом, счастье, добро". Имеет ли Сион право употреблять такие понятия, как добро? Там же была кровь. Наяву она была страшнее. Наяву застреленный Раши был таким, что никакое воображение не нарисует жутче. Во сне он хотя бы не умолял его добить. На глазах стала появляться целлофановая пелена слёз и сонливости. Сион застыдился того, что в тот миг напоминал ребёнка, которого утешают, а он от этого расходится ещё больше. Но как же он может после всего, что творил, сравнивать себя с ребёнком, с чистотой. Он же, Сион, убий… - Сион! – От звона пощёчины стало куда больнее ушам, чем щеке. Звон взвился, славя реальность искуснее, чем все нежности вместе взятые. – Пока не спи! Опять будешь гнать всякую хрень во сне! Ты весь потный. Я не собираюсь так до утра валяться с тобой. Снимай футболку. Руки, говорю, подними. Вот так. Сейчас попить налью. Недзуми вскочил и швырнул ему полотенце. Пока Сион вытирался, его взгляд цеплялся за любую мелочь, которая помогала как можно быстрее выгнать из мыслей чёрного спрута. Вот на стуле рядом с кроватью лежит аккуратный ежедневник с двумя резинками на заднем форзаце. Одна для нужных страниц и бумаг, другая для старомодной ручки. Из-за того, что Сион не ведёт записи в голографическом органайзере, в Комитете его считают чудаком. Впрочем, не только поэтому. Это мелочи. И не только в Комитете. Зато в этом ежедневнике Недзуми может тайком черкать, что ему вздумается. А потом, когда Сион находит эти каракули, его щёки расчёркивает румянец. Вот на столе новый костюм Недзуми, аккуратно сложенный и укутанный в чехол. Он только-только из-под швейной машинки, ещё не распакован. Сион даже улыбнулся при мысли, что его, как уже повелось, придётся подшаманивать. Костюмер в новом Общегородском Театре - совсем мальчишка, такой милый недотёпа. Интересно, что будет на этот раз? Сион опять скажет, делая вид, что завидует: «Этот сюртук тебе мал в плечах». Или совершенно искренне будет ревностно бушевать: «Почему эти брюки такие узкие и настолько обтягивают пах? Да я знать не хочу, как они называются. Ну и что, что в Средневековье была такая мода! Все только туда и будут пялиться! Ах, и я?! А ты меня ко всем не причисляй!» - Полегчало тебе, сновидец? Недзуми стоял над ним с полным стаканом и чайником. Хмурый. И лёгкая рябь по коже над бровями. Она всегда появлялась, когда ему не давала покоя какая-то мысль. Обычно такая, что требовала долгого выяснения отношений – возьмёшься за эту мысль, а она тянет за собой другие, как пряжа, и неизвестно, что свяжется из полученных из неё нитей. Сион пил большими громкими глотками, вода стекала мини-речушками с подбородка на шею и ключицы. Сначала опустошил стакан, а потом приложился прямо к носику чайника. Напившись, отдышавшись, он поставил их старенькую посуду на пол. Недзуми сел рядом с ним. - Сион, можно я тоже сегодня избавлюсь от того, что меня мучает? - Тебя что-то мучает? – Сиона до боли задело, что он ни слухом ни духом не догадывался о его метаниях. Он-то думал: всё вошло в свою колею. Недзуми придвинулся ближе, их голые предплечья соприкоснулись, и Сион в первый раз за эту ночь дрогнул не от ужаса. - Прости, что кинул тебя на целых два года и оставил одного с этими кошмарами. Сион с облегчением положил голову ему на плечо и сцепил его мизинец со своим в знак примирения. - Раньше я был разобижен, но эти обиды давно уже прошли. Извини, теперь мне не за что тебя прощать. Эти два года нужны были нам обоим, и они не прошли даром. А сегодня давай начнём новую жизнь. Как ты и сказал. - Прости, что мне не за что тебя простить. Звучит! Спасибо, что стараешься не меняться и радовать меня какой-нибудь дурью. Недзуми сгрёб его в охапку и утащил обратно в постель, подтягивая к себе на грудь, обхватывая руками и ногами, как влюблённый до бешенства шимпанзе, ероша его волосы, потираясь носом об его ушную раковину. - Я тебе сейчас что-нибудь простенькое намычу, без слов, чтобы ты уснул. А потом обязательно придумаю персональную колыбельную. Будешь у меня спать, как новорожденный мышонок, аж во сне от удовольствия попискивать. - Спасибо, мой взрослый мышонок. Но, можно сразу уточнить, по финансам я потяну эту песню? - О! Это будет дикая обдираловка. Но не в деньгах счастье, так что я придумаю что-нибудь поинтереснее. - И ещё. Новорожденные мышата, они же такие страшные? - А ты думаешь, ты Аполлон, когда спишь? Но я же всё равно тебя...