Парафилия

Было сложно определить успешность хода лечения. За полторы недели никаких шизофренических или шизофазических проявлений у Смита не обнаружилось – все эти дни пациент чрезмерно спокойно и умиротворенно проводил, лежа в постели и читая книги. Время от времени он расхаживал по палате, иногда ставил у окна стул и сидел там, вглядываясь сквозь железные прутья в хмурое небо, поскольку до разрешения на прогулку ему еще было далеко. Несмотря на недостаток свежего воздуха и физической активности, спал пациент хорошо – шум, исходящий из соседних палат, не тревожил его, и Смит отлично высыпался под усыпляющим действием нейролептиков. Его палата была пропитана теплом от системы общего отопления и запахом старой книжной бумаги. Аромат уличной сухой листвы и дешевого книжного магазина витали в воздухе неизменно. Но утром к ним присоединялся горький запах лекарств, а вечером – они же, и едва слышный аромат выветренного дыма сигарет. – Вы точно не против, что я здесь курю? – лениво уточнил доктор, сжимая сигарету в зубах. Руками он придерживал на плечах плед Смита, чтобы не замерзнуть от холодного уличного воздуха, исходящего из приоткрытого окна, и краем глаза наблюдал за пациентом. – Точно, – улыбнулся Смит. – Разумеется, – Леви кивнул и вытянул руку меж решеток, чтобы стряхнуть пепел. – Неужели вам так скучно, что вы готовы терпеть мое присутствие со всеми прилагающимися к нему дополнениями? Неужели у вас даже друзей нет, которые могли бы вас навестить? Или ваши ученики, например? – Друзей на данный момент у меня нет, – Смит пожал плечами. – С выпуска ни с кем особо тесно не общался, времени не было с тех пор как устроился на работу. А ученики… Я ведь не в поликлинике с гипсом лежу, доктор, я бы не хотел, чтобы мои воспитанники узнали о моем пребывании здесь. Заполучить уважение подростка и без того крайне сложная задача, а тут еще и сумасшедший дом… – Согласен, – Леви выдохнул последний дым и потушил сигарету о внешнюю сторону стены, бросил окурок вниз, вяло надеясь, что попадет в уличную урну, хотя такого еще не случалось. Сегодня было тише, чем обычно. По какой-то причине у многих пациентов начались обострения расстройств, и дозу препаратов некоторым пришлось увеличить. Поэтому после вечернего приема на этаже стояла гулкая тишина, как в библиотеке, и было слышно лишь шаги дежурных медсестер и санитаров, бродящих в коридорах. – Вы стали приходить реже, доктор, – произнес вдруг Смит. – Да, – легко согласился Леви, поворачиваясь к пациенту. – Вы ведь чувствуете себя лучше, верно? Значит, и мое присутствие скоро станет совсем необязательным. – Мне будет тоскливо, – искренне протянул Смит. – Ну, уж извините, Эрвин, единственное, что может быть скучнее шизофреника – это совершенно здоровый человек. – Вы всегда так прямолинейны, – без тени обиды произнес пациент, улыбаясь. – Ваши коллеги, наверное, очень ценят это качество в вас. – А вы всегда так болтливы. Хотя нет, уже меньше. Это часть нашего прогресса, – Леви снял плед с плеч и вернул его пациенту, закрыл окно. – На самом деле, прямолинейность в моем случае далеко не преимущество. Мы заставляем людей говорить правду, а сами лжем им, обещая, что от этого им станет лучше. И им действительно становится лучше, и сложно сказать, является ли в данном случае ложь преступлением. – Знаете, доктор, этот вопрос поднимался во многих литературных произведениях, вроде… – О нет, не начинайте, умоляю вас, – тут же перебил его Леви. – Я еще не отошел от вашей лекции о юношеском цинизме в восточной литературе, что вы мне тут зачитали позапрошлым вечером. Пожалейте мои нервы, Эрвин. – Простите, я думал, что вам интересна человеческая мысль, разве нет? – Меня интересуют конкретно отклонения, а не норма. – Полагаете, что цинизм можно считать нормой? – Юношеская мысль соответствует массовому сознанию общества, в котором живет. Не вижу ничего странного в том, что подросток пытается покончить с собой из-за несчастной любви, сбежать из дома от родителей или наоборот – сидит у них на шее до тех пор, пока они сами его не выгонят. В современном мире это настолько нормально, что, будь у людей хоть немного больше ума, они бы воспользовались тем великим множеством рекомендаций по решению данных проблем, которые написали люди, пережившие те же ситуации. – Люди склонны считать себя и свои проблемы уникальными, – согласился Смит, кивая. – Но что же тогда для вас не норма? – Когда человек пытается съесть другого человека, например, или хочет обрезать чужие волосы, чтобы набить ими свою подушку, надеясь, что так сможет видеть хорошие сны. – Это как-то совсем безумно, доктор. – Вот именно. Кстати, возвращаясь к теме лжи: Эрвин, в наш первый день вы сказали, что у вас есть важная для меня информация. Не пришло ли время мне поведать о ней? Почти полмесяца прошло все-таки. – Думаю, вы сами скоро все узнаете, – внезапно тихо и безэмоционально произнес Смит, комкая в руках край пледа. – Ну, ладно, – Леви изогнул бровь. – Если вам сегодня больше нечего мне рассказать, тогда я пошел домой. Доктор недолго повозился, собирая листы в папку, которую таскал с собой с целью создания видимости серьезной работы на тот случай, если столкнется с кем-то из коллег. Смит следил за его движениями безрадостным взглядом, чем вызывал недоумение. Леви искренне не понимал проявления подобных чувств. – А когда вы в следующий раз придете? Вопрос застал доктора уже на пороге палаты. – Не знаю, – беззаботно ответил тот, пожав плечами, – может, в пятницу. А, может, и нет – жизнь такая непредсказуемая. До встречи, Эрвин.

***

Импровизированные выходные прошли как на одном дыхании. Леви даже не успел толком насладиться безнаказанным бездельем, как остатки совести заставили его проснуться ранним утром и отправиться на работу. Никаких звонков от начальства или коллег за эти дни не поступало, и доктор Аккерман в своем кабинете спокойно и уверенно переоделся в чистый и выглаженный белый халат, чтобы, наконец, навестить заскучавшего пациента. Было достаточно рано, и многие больные еще спали, потому в коридорах никого не было кроме дежурных медсестер, разносящих утреннюю дозу лекарств по палатам. Эти женщины пребывали в больнице большую часть суточного времени и порой лицезрели вещи, которые не видели даже сами психотерапевты. И учтиво об этом помалкивали, вот только неизвестно, с какой целью. Многим было привычно думать, что юные сердобольные дамы легко поддавались тому психологическому воздействию, на которое порой были способны некоторые больные – ради получения некоторых привилегий, как, например, прогулки на свежем воздухе, сладости или сигареты. Другие полагали, что медсестры намеренно выводят больных из строя, чтобы добиться увольнения врача, разбившего им сердце. Леви же полагал, что они просто в большинстве своем слишком глупы даже для таких затей и, скорее всего, их неудачи являлись следствием собственной некомпетентности, не более того. Появившаяся будто из ниоткуда сестра Ралл, только заметив доктора Аккермана, тут же подбежала к нему, сверля взглядом обеспокоенных блеклых глаз. – В чем дело? – первым заговорил Леви, тут же отступив на шаг, чтобы медсестра не успела схватить его за рукав халата. – Доктор Аккерман, это ведь вы заведуете сто четвертой палатой? – Я, – Леви нахмурился. Ему не нравился тон, которым столь тревожно говорила сестра Ралл. – Вам нужно пересмотреть список лекарств пациента Смита. У него, похоже, начался невроз, и привычная дозировка ему не помогает. Я хотела и раньше вам сказать, но не могла вас найти… – Давно меня искали? – тут же перебил Леви, направляясь к нужной палате. Еще не хватало, чтобы оказалось, что его весь корпус искал во время его отсутствия. – Со вчерашнего вечера… – медсестра ускорила шаг, чтобы догнать доктора. – Симптомы начались и раньше, но… – Ничего страшного, в этом нет вашей вины, – Леви остановился у двери палаты и обернулся к сестре Ралл. – Спасибо, что предупредили. Дальше я сам, а вы продолжайте дежурство. – Хорошо, доктор Аккерман, – взволнованно закивала девушка. – Если что, можете сразу заходить в ординаторскую, я тут же отправлюсь к фармацевту и все оформлю! – Да-да, идите уже. Кивнув еще раз напоследок, Ралл удалилась из поля зрения доктора, и Леви зашел в палату, отметив про себя, что окно комнаты, выходящее в коридор, было зашторено. В самом помещении тоже было темно, хотя уже светало – окно на улицу было прикрыто, и слабые голубые лучи просачивались сквозь крошечные просветы, что импровизированная занавеска в виде чужой рубашки не сумела закрыть, обрамляя крупную фигуру на больничной койке. Смит лежал на боку лицом к двери, шумно дыша и дрожа всем телом. – Эрвин, мы ведь так не договаривались, – Леви осторожно подошел к кровати, садясь на корточки, чтобы заглянуть пациенту в лицо. Резкие и глубокие синеватые тени усугубляли ставший болезненным внешний вид Смита: едва сошедшие круги под глазами вернулись на свои места, белки глаз были рассечены красной паутинкой капилляров. На впалых щеках виднелись волоски утренней щетины, что становилась гуще ближе к подбородку. Больной лежал, прижав колени к груди, пряча между ног руки. На растянутых рукавах старого серого свитера отчетливо виднелись высохшие пятна крови, на что Леви не мог не обратить внимания. – Что это, Эрвин? От чужого голоса названный вздрогнул, направив на доктора напряженный взгляд, но сопротивляться не стал. Молча Смит показал рукава, что оттягивались за пальцы, свисая. Леви сам их откатал к локтям, обнажая на побледневшей коже следы от чесотки, притом достаточно сильной – практически до мяса. На правой руке кровоточили следы от укусов, старые раны были почти черными от обрамляющих их синяков. Не выглядело так, будто укусами он старался унять чесотку. – Вы пытались отгрызть себе руку? – мягко спросил Леви. Ему действительно было интересно, зачем Смит себя кусал. Доктор держал чужую руку и ощущал, как та мелко дрожит, будто у больного лихорадка. Он никогда не видел Смита таким, и это было любопытно, ведь, судя по всему, он поранил себя не потому, что почесаться захотелось, а из-за галлюцинаций. А вот каких – это то, что Леви сейчас хотел узнать больше всего на свете. – Расскажите мне, Эрвин, – мягко произнес Леви, и сам был удивлен, как прозвучал его голос. – Что вас так тревожит? Смит с ответом не спешил. Дрожь прекратилась, и теперь рука пациента покоилась на коленях доктора, который пытался с помощью дедукции прийти к ответу самостоятельно. Зачем Смит завесил окно? Возможно, дело в паранойе, но каков образ его страха? Может, ему мерещится, что его преследуют какие-то чудовища, а аутоагрессия неосознанная, и пациенту кажется, будто раны ему наносят те самые монстры? А молчит потому, что понимает, что его видения – бред. Леви нахмурился собственным мыслям. Слишком просто, а истинная причина редко поддается логическому объяснению, потому, возможно, и гадать смысла нет. Чтобы узнать наверняка, необходимо наблюдение. Вряд ли кто-то особо внимательно следил за Смитом, пока Леви отсутствовал. – Хорошо, можете не рассказывать, если не хотите. Скажите тогда хотя бы, как вам спалось эти дни? – доктор пытался сменить тему, помочь пациенту расслабиться. Но тот и без того уже был вполне расслаблен: дыхание выровнялось и веки сонно закрывались. Покусанная конечность покоилась на коленях доктора: шершавая, тяжелая, теплая. – А я и не спал, – хрипло произнес больной. – Не спалось мне. – Почему? – тем же ласковым тоном поинтересовался Леви. – Что-то мешало? – Лунный свет. Слишком ярко. Луна лишает меня сна и рассудка, проникая сквозь ткань рубашки на окне и мутное стекло стаканов в общей столовой. Еда там, кстати, отвратительна. – Понимаю, – доктор изогнул бровь, но не стал настаивать на разъяснении смысла произнесенной фразы или внезапного перехода от одной темы к другой. Очевидно, вместе со стрессом сдерживаемая до этого шизофазия теперь всплыла на поверхность. – Но есть вам надо, в любом случае, у вас послестрессовая слабость. Мне нужно обновить список ваших лекарств, чтобы вы могли избавиться от своих новых недугов. – Они не новые, доктор. Они старые. Как этот свитер. Я купил его на распродаже, через день после зарплаты. Вы спросите, почему же я покупаю свитер на распродаже, если я получил зарплату, я ведь не бедствую, но суть в том, что это не так, я мало получаю, а этот свитер стоил достаточно дорого изначально, вероятно, лишь потому, что продавался в магазине брендовой одежды. Но вы ведь сами видите, он совершенно не стоит своей изначальной цены, вы только посмотрите, как растягиваются рукава, разве это качественный мужской свитер? И для чего только нужна эта бляшка внизу, чтобы в бок мне впиваться, что ли? – Так, стоп, – грубо перебил его Леви, прикладывая пальцы к вискам. От этой беспрерывной речи затрещало в голове; все будто запуталось в тугой клубок, без единой внятной мысли. – Давайте мы не будем говорить о свитерах, хорошо? А бляшку можно просто оторвать. Я попрошу дежурную медсестру принести вам успокоительных, пока я буду оформлять новую выписку. А вы ведите себя хорошо и не буяньте, договорились? Я навещу вас ближе к вечеру, тогда и поговорим с вами, о чем хотите. – Хорошо, – удрученно произнес Смит, следя за тем, как доктор встает с койки. Рука пациента безжизненно сползла с чужих колен на постель, ловя слабые утренние лучи из решетчатого окна, что ломано ложились на раны.

***

Оформление выписки лекарств несколько затянулось, поскольку начальство устроило совещание для медсестер, оставив лишь две-три сотрудницы на дежурстве, каждая из которых была слишком занята, чтобы выполнить просьбу Леви. Самому к фармацевту идти не было никакого желания, поскольку ответственная за препараты личность была крайне неприятной. Поэтому доктор дождался, когда освободится сестра Ралл, чтобы та занялась этим вопросом. На удивление, Леви больше никого из близко знакомых коллег не встретил за весь день. С одной стороны, так было спокойнее, а с другой – как-то совсем не спокойно, даже подозрительно. Неужто столько работы, что никто даже в столовую за весь день не спустился? Впрочем, доктору было достаточно комфортно сидеть за пустым столом среди множества других пустых столов, в тишине. Слабые звуки приборов, доносящиеся с кухни, и остывающие лучи закатного солнца создавали ощущение покоя и умиротворенности. Леви попивал свой чай с лимоном, заедая слойкой с сыром, и думал о галлюцинациях Смита. Ему почему-то нравилась версия с монстрами. Хотя больные чаще всего наносят себе подобные раны от видений, где у них под кожей живут мелкие насекомые. Но тогда пациент не стал бы себя кусать, боясь, что букашка может оказаться у него во рту, и он может ее случайно проглотить. Еще было интересно, чем же вызвано обострение симптомов. Пару дней назад подобное наблюдалось и у других пациентов, и другие психотерапевты объясняли это лунной активностью. Леви не признавал теории воздействия звезд и планет на человеческий организм и тем более психику, хотя у самого нередко начинало ныть колено в новолуние. Тем не менее, факт оставался фактом, и это было невозможно игнорировать: больные в ночи полной луны становились агрессивнее. Доктор скорее покинул столовую и вернулся в стационарное отделение, забежав перед этим в свой кабинет. Взял с собой чайник с заваркой мятного чая с фенхелем и немного сахара. Пациентам не разрешалось держать в палатах электротехнику и бытовые приборы, но в присутствии врача это никаких проблем не вызывало. После новой дозы препаратов со Смитом должен сложиться адекватный разговор, и Леви хотел угостить его своим чаем, чтобы как-нибудь загладить вину. Немного неловко было от того, что в его отсутствие состояние пациента так ухудшилось. За окнами стремительно темнело, и коридоры наполнял искусственный свет электроламп. Было неудобно таскаться с этим чайником и чашками по карманам в халате, да и ложки противно звенели, ударяясь о керамику, да еще так громко, раздаваясь эхом по полупустым коридорам. Внешнее окно палаты было по-прежнему зашторено, но было видно, что в комнате свет не горел. – Эрвин? Вы уже спите? – доктор аккуратно зашел, поставил принесенную посуду на тумбочку у пустой застеленной койки и тут же уловил звук закрывающейся двери и чужого тяжелого дыхания. Леви обернулся. Яркий лунный свет освещал силуэт пациента, что сидел в странной позе рядом с открытой дверцей шкафчика, из-за которой доктор его и не заметил, когда входил. Смит очень медленно перешагнул на четвереньках, будто хищник, не отводя с доктора взгляд обезумевших глаз, сверкающих в темноте. Леви замер, ощущая внутреннюю тревогу, но не решался позвать санитаров. Пациент сделал еще один медленный шаг, тихо рыча, и чуть присел, будто собирался прыгнуть. Доктор не успел и рта раскрыть, как Смит набросился на него, сбив с ног, и придавил к полу своим огромным телом, навис над чужим лицом, скалясь. – Какого черта ты делаешь?! – наконец заговорил доктор, задыхаясь. Широкие ладони давили на грудь, острые колени Смита впивались в бедра. В ответ пациент прорычал что-то невнятное, наклоняясь к шее доктора, шумно вдыхая чужой запах, грубо тычась носом, как собака, в черные волосы. От касаний и горячего дыхания бросило в дрожь, и Леви лениво поерзал, пытаясь вытащить ноги из-под веса чужих колен. Смит отстранился, сверкая диким взглядом голубых глаз, и наклонился вновь, лизнул щеку Леви, оставляя влажный след. По телу пробежали мурашки, и волосы на затылке встали дыбом, а Смит теперь смотрел на него, будто чего-то ждал. Казалось, если бы у него был хвост, то он бы сейчас им вилял. – Слезь, – приказал ему Леви, тяжело дыша. Больной послушался: высвободил доктора из-под своего немалого веса, уселся на пол, как собака. Леви осторожно встал, потирая плечи руками, ощущая, как от удара об пол болели локти и лопатки. Он глянул на Смита сверху – тот бестолково смотрел в ответ, видимо, совершенно не осознавая текущую ситуацию. Доктор вытянул руку, пальцем указывая на койку: – Место. И Смит послушался, прыжком взобрался на кровать. – Умница, – чуть озадачено произнес доктор, наблюдая за пациентом. Он присел рядом, глядя на то, как лунный свет обрамлял высокие скулы Смита. Больной странно проскулил, потерся виском о плечо Леви. – Чего тебе? Давай, приходи в себя, ты не животное, тебе это все мерещится. Хотя, должен признать, это тоже очень интересно. Дай лапу. Смит протянул правую руку, и Леви закатал ему рукав свитера, чтобы посмотреть на раны. Тонкими пальцами он провел по паутинке выступающих вен, аккуратно коснулся царапин, что покрылись темной коркой. Его это завораживало, и он ощущал, как чужой пульс бьет под подушечками пальцев сквозь тонкую кожу, как чужое тепло обволакивает его собственное. Леви глянул на Смита. Его взгляд казался теперь более осознанным, дыхание выровнялось, и стук сердца в широкой груди успокоился.

***

– Поздравляю, Эрвин. Ваш диагноз – ликантропия. Доктор произнес это почти с улыбкой, медленно помешивая сахар в чае в керамической кружке. Смит лежал под одеялом, щурясь от слишком яркого утреннего света, от которого его лицо казалось еще бледнее, чем было. – В каком смысле «ликантропия»? – прохрипел пациент, потирая глаза. – В клиническом. Вы не оборачиваетесь в животного, как в сказках, это всего лишь галлюцинации, что у вас возникают как следствие шизофрении. Почему они именно такие – до сих пор никому неизвестно, но вылечиться можно. Хотя, по-хорошему, вас следовало бы изолировать, но вы кажетесь неопасным, так что обойдемся. Почему вы не рассказали об этом с самого начала? – обиженно спросил Леви, вскакивая со стула и подходя к койке, чтобы подать Смиту чашку чая. – Я надеялся, что пройдет как-нибудь само собой. Спасибо, – пациент взял чашку двумя руками, согревая пальцы, глубоко вдохнул мятный аромат. – Смеетесь? Это не простуда, теплым молоком и здоровым сном не обойтись. Это серьезное психическое расстройство неизвестной природы, вы можете стать опасным для общества, – Леви хлебнул из своей чашки. Глаза загорелись. – Мне придется наблюдать за вами чаще. – Хорошо, – Смит скромно отпил чай. – Вкусный чай. – Естественно, это же я заваривал. Леви глянул в окно сквозь решетки. Красное листовое море уже заполнило всю территорию больницы, и голые стволы деревьев торчали как потухшие фонарные столбы. Серое небо медленно сливалось с густым туманом, образуя кажущуюся твердой стену, что закрывала вид на пространство за территорией больницы. Приближалась Ночь Всех Святых, но так как лечебница находилась несколько отдаленно от центра, то нельзя было лицезреть праздничные приготовления, что с энтузиазмом проходили в городе. Доктора были равнодушны к этому мероприятию, и атмосфера внутри здания не менялась, не ощущалось праздника – словно время замерло внутри стен. Леви практически не выходил из сто четвертой палаты. Даже несколько раз оставался на ночь и с интересом наблюдал за тем, как пациент себя вел во время очередного приступа. Было любопытно, насколько глубоко погружается сознание больного в собственные видения, осознает ли он в таком состоянии свою человеческую сущность, или же бездумно поддается тем образам, что порождает его мозг. Было безумно интересно следить за тем, как Смит передвигается по палате на четвереньках, рычит и играючи толкается. В одну ночь он даже выглянул в окно, оперевшись руками о подоконник, и начал выть на луну. Леви едва оттащил его от окна и заткнул – пришлось убеждать дежурных санитаров в том, что все под контролем. Во время приступов Смит не разговаривал и реагировал на чужую речь только в случае, когда произносились команды – и то не всегда. В начале каждого «превращения» пациент в приступе паники от возникающих видений, вроде роста шерсти на теле и анатомического метаморфоза из человека в животное, начинал наносить себе увечья всяческими способами. Притом делал это совершенно беспощадно, будто не осознавал, что ранит собственное тело. По-хорошему, доктору следовало вызывать санитаров, чтобы те обездвижили Смита и внесли дозу транквилизаторов. Но Леви не хотел, чтобы с его пациентом так обращались. Он знал, что таким образом никого нельзя вылечить. Такие приемы лишь подавляют приступы, но не устраняют болезнь. Человек со временем превращается в безвольный овощ, чье предназначение в мире оказывается не более чем стать однажды кормом для трупных червей. Леви перенаправлял агрессию Смита на себя. Пациент рычал, скалился, отстранялся и пристально глядел на доктора, но с каждым шагом к нему навстречу решительность больного угасала, и он смотрел исподлобья, напрягшись всем телом, готовый напасть в любой момент. Смит осторожно нюхал воздух около Леви, медленно приближаясь, щекотал кожу кончиком носа. От этой близости и осознания, что пациент не в себе, доктор воодушевлялся, позволял себя обнюхивать и даже не был против, когда Смит проводил языком по его шее, ловя пульс сонной артерии. Леви чуть наклонился, чтобы коснуться чужой шеи, прихватить слегка кожу зубами, оттягивая ее. В ответ на это он услышал рядом с ухом тихое рычание, беззлобное, и в следующее мгновение его собственную кожу пронзило острой болью, заставив вскрикнуть, и боль тут же сменилась теплым влажным касанием, и снова боль, сильнее предыдущей. Доктор слабо прохрипел, хотел было отстраниться, но Смит вцепился в его плечи сильными пальцами, прижал к себе. Леви чувствовал, как чужое огромное сердце барабанило по ребрам, а широкая грудная клетка вздымалась от глубокого дыхания, давила на его собственную грудь – его собственным легким было тесно. Резким движением больной вновь впился зубами в трапециевидную мышцу, дернул головой, будто пытался оттяпать кусок. Теплая жидкость медленно вытекала из раны, пачкая белый халат и наполняя ноздри приторным металлическим запахом. Смит рвал кожу и мясо шеи Леви настолько, насколько позволяла неживотная острота его зубов, рыча, подобно псу, все крепче прижимая к себе слабеющее тело доктора. Леви даже не сопротивлялся – слабо постанывал от каждого укуса, вцепившись в промокший от крови свитер пациента. Как и прошлые разы, он почти не чувствовал боли – она отходила куда-то на задний план, а его сознание растворялось, как сахар в горячем чае. Слабые нервные импульсы заставляли Леви дрожать, и его голос терялся в кровавом тумане, сквозь который на него смотрели для горящих синем пламенем глаза. Доктор не осознавал собственные действия, когда потянулся к окровавленной пасти, примкнув губами к острому оскалу. Лапы зверя сомкнулись крепче, прижимая к себе Леви до хруста костей. Халат доктора был уже пропитан насквозь, приторный запах кружил голову, и рычание пациента начало стихать по мере того, как тьма в палате сгущалась, поглощая все звуки и здравый смысл.