Цикл "Безымянные".

Ты стоишь рядом со светофором на остановке, пряча озябшие пальцы в карманах. Ветер - ледяной, пронзительный – пытается пробраться под тоненькую курточку, которая только и способна, что чуть-чуть задерживать влагу, но не греть. Мокрый снег колет щеки, но, простояв на остановке тридцать минут, ты уже почти не замечаешь этих уколов. В ботинках хлюпает вода, и завтра ты наверняка встанешь с хорошим насморком. Но что-то изменить ты просто не в силах. Денег на коммерческий автобус нет, а муниципальный транспорт в последнее время ходит с перебоями. Над головой в последний раз мигнул рыжим глаз светофора и загорелся красный. Рядом остановилась машина, и ты восхищенно замер. Ее хищный силуэт, изящные линии и, как это ни странно в осеннем ненастье, абсолютная чистота на миг заставили тебя забыть обо всем. О холоде, о предстоящей ночной смене и о том, что надо бы у Кольки конспекты взять. Твой взгляд скользит по черной лакированной поверхности и натыкается на чьи-то глаза. Холодные, пренебрежительные. Ты невольно вздрагиваешь, вспоминая, где находишься. И тут же на тебя обрушивается холод улицы, какофония звуков... и лед в глазах того, кто сидит за рулем этой прекрасной хищницы. Холеное, абсолютно спокойное лицо, тонкие пальцы изящно держат дорогую сигарету. Ему тепло и хорошо, он сидит за рулем шикарнейшей тачки и может смотреть с пренебрежением на весь мир. Красив, под стать своей машине, и, наверняка достаточно богат для того, чтобы содержать ее в ТАКОМ идеальном порядке. Ты, зло поджав губы, отвернешься. Сколько таких богатеньких папенькиных сыночков встречалось на твоем пути? Абсолютно уверенных в своем превосходстве, считающих, что этот мир принадлежит им, а все остальные, живущие в нем, предназначены исключительно для того, чтобы было кому выполнять грязную работу. Это они учатся в престижных вузах, хотя появляются там только для того, чтобы сунуть очередной конвертик декану. Зато они всегда заканчивают эти самые вузы с "красным" дипломом. А таким, как ты, остается только смотреть глазами побитой собаки на преподавателя, если к сегодняшнему занятию ты вдруг не готов. И то, что ты всю ночь проработал, разгружая вагоны на вокзале, его мало интересует. ЭТО ВСЕ ТОЛЬКО ТВОИ ПРОБЛЕМЫ. И всегда будут твои. Потому что у тебя за спиной только мать-инвалид, и надеяться ты можешь только на себя, на свои руки и свою голову. На светофоре загорается зеленый, и машина, визжа покрышками, срывается с места. А ты… Ты провожаешь ее тоскливым бессильным взглядом. Это не для тебя. Но всю ночь, пока ты перетаскиваешь ящики и мешки из вагонов, у тебя перед глазами стоят эти глаза - холодные, красивые. Пустые. И ты невольно начинаешь задумываться. Как можно жить с ТАКИМИ глазами? Есть ли на свете что-то, способное зажечь в них свет? ...И снова вечер, снова опостылевшая остановка и ветер, свободно гуляющий под холодной курткой. Твои глаза закрываются сами собой: ты уже замерз так, что почти потерял чувствительность и начало клонить в сон. Ты прислоняешься к мокрому столбу, на котором висит светофор, в попытке найти хоть какую-нибудь опору для ослабевшего тела. И уже почти засыпаешь, как ощущение мгновенного погружения в прорубь захватывает тебя. Что-то скользкое, холодное на лице и руках. Ты медленно поднимаешь руку и проводишь по лицу, открывая глаза. Грязь. Всего лишь грязь из-под колес. Снег, вода, окурки... Все правильно - ты и есть грязь. И смотреть вслед той машине, из-под колес которой вылетело все это, даже нет нужды. Ты тупо разглядываешь свою ладонь, на которой тает грязный снег и... - Простите... Ты замираешь, пытаясь понять, не послышался ли тебе этот немного ленивый и почему-то слегка дрожащий голос. А потом ты медленно поднимаешь голову, скользя взглядом по дорогим туфлям из тонкой кожи, черным брюкам с идеальной стрелкой, почти летней рубашке... Твой взгляд добирается до лица, и ты замираешь. Чистая кожа без единого изъяна, светлые волосы аккуратно обрамляют красивое лицо. И те же глаза, которые ты не мог выкинуть из памяти всю ночь. Они странного цвета, безумно красивы, но все также пусты. - Вы простудитесь, - немного хриплым голосом говоришь ты первое, что приходит тебе в голову. И только когда его глаза изумленно распахиваются, ты понимаешь, что сказал. Но возвращать поздно, и тебе вдруг становится все равно. - Простите, что забрызгал вас грязью, я нечаянно, - внезапно произносит он. И склоняет голову на бок, ожидая реакции, но ты слишком удивлен и ошарашен. Так это он окатил тебя этой грязью? И теперь извиняется? Что, пока ты дремал на остановке, мир перевернулся? - Ничего. "Я привык". Эта фраза так и просится на язык, но ты всегда ненавидел жаловаться, а это прозвучало бы именно, как жалоба. Ты гордо вскидываешь голову и прямо смотришь в его глаза. И постепенно забываешь обо всем. Потому что сейчас, именно сейчас ты не видишь в них пустоту. Там что-то есть, но что именно, ты понять не в состоянии. - Я должен исправить это, - он берет тебя за руку, и от этого прикосновения ты вздрагиваешь. Его пальцы теплые, но для твоей ледяной кожи это прикосновение кажется ожогом. - Пойдем... И ты покорно идешь за ним, удивляясь сам себе, своей апатии. Но как только перед твоими глазами появляется знакомый хищный силуэт, ты словно приходишь в себя и вырываешь руку: - Нет! Он недоуменно оборачивается: - Что-то не так? И как ему объяснить? - Я запачкаю машину, - говоришь ты, мгновенно прикусывая язык. А с чего ты вообще взял, что он собирается тебя в нее сажать? Может, у него платочек в бардачке, а возвращаться к тебе по этой снеговой каше в почти летних туфельках, которые уже наверняка полны воды, ему не улыбается? - Все в порядке, это не проблема, - он облегченно улыбается, и ты невольно ловишь себя на мысли, что тебе нравиться его улыбка. - Садись. Почему тебе кажется, что ты об этом еще горько пожалеешь? Потому что твоя запачканная рожа и грязная куртка не стоят поездки на этой красавице? Или потому что знаешь, что очистка салона после тебя обойдется ему в два раза больше, чем все, что на тебе сейчас одето вместе взятое? Но тепло салона манит и кружит голову. И ты, повинуясь его повелительному жесту, садишься в машину. Мягкое кресло обволакивает тебя, и ты не можешь сдержать вздоха удовольствия и восхищения. Он садится рядом, и его руки ложатся на руль. Ты замечаешь, какие тонкие и хрупкие у него пальцы. Ты невольно переводишь взгляд на свои и морщишься. Грубые, с мозолями и почти уже несмываемыми следами мазута... Замечаешь его косой взгляд и резко отворачиваешься. Собственное отражение в тонированном стекле кажется тебе грубой маской. Специально отращенные - чтобы теплее было - волосы висят мокрыми сосульками по обе стороны перемазанного дорожной грязью лица и закрывают уши. Обветренные, потрескавшиеся губы, сжатые в одну линию, темные круги под почти черными глазами. Как все знакомо... Ты отворачиваешься от своего отражения и, чувствуя на себе его изучающий взгляд, смотришь на приборную доску, переливающуюся разноцветными огнями. Что ему от тебя надо? Куда он тебя везет? "Я должен исправить это..." Как странно и смешно. Твоей куртке уже не вернуть ее первоначальный вид, а лицо достаточно было умыть водой, что собралась у водостока. До дома бы ты, по крайней мере, доехал. Почему ты поехал с ним? - Куда мы едем? - вопрос, в который ты так и не смог вложить ни капли интереса. - Ко мне. Ответ-эхо. Сердце почему-то провалилось куда-то в желудок. Ты и машина... Это еще можно себе представить. Но... - Зачем? - Тебя нужно привести в порядок. Ты растерян. И начинаешь грубить: - Тебе, что, заняться нечем, кроме как со мной возиться? Тонкие, как у музыканта, пальцы с силой сжимают руль. Вот только не ярость за этой силой стоит. И твои глаза расширяются от изумления, когда ты понимаешь, что это - БОЛЬ. В надежде найти подтверждение своей догадке ты поднимаешь взгляд на его лицо. Но в свете фар проезжающих машин и уличных фонарей его лицо все также красиво и бесстрастно. И тогда тебе кажется, что ты сходишь с ума. Тебе все это померещилось. Твой мозг просто не выдержал резкой смены холода улицы на тепло салона и взбунтовался, рождая более, чем странные мысли. Он молчит, и ты тоже. Играет тихая, почти незаметная музыка, и ты почему-то думаешь, что в такой машине она должна грохотать, чтобы соответствовать ее мощи. Но все в этой машине, включая ее хозяина... Все не так. Не так, как должно быть. Не так. За окном остались многоэтажки жилого района, и в мозгу возникла мысль о том, как ты будешь возвращаться. Возникла и пропала. Когда мотор мурлыкнул в последний раз, и машина остановилась, тишина стала давить, как толща воды. Ты - не хозяин и поэтому молчишь, ожидая его действий. А он... Он сложил руки на руль и, опустив голову на сплетенные пальцы, закрыл глаза. Словно забыл о тебе. Хотя...Может все гораздо проще? Он просто пожалел о том, что сделал, и теперь гадает, что сделать, чтобы от тебя избавиться? Но вот он вздрагивает, и светлые глаза открываются. Он кивает тебе головой: "Выходи", и ты покорно открываешь дверь. Здесь ветер сильнее и ты вздрагиваешь под его порывами. Тепло салона… Так нельзя, ты слишком расслабился. Пока он запирает машину, ты оглядываешь дом. Большой. Он словно давит на тебя своей массой, своими вычурными колоннами, подсвеченными тысячами маленьких лампочек. И ты, осознавая свою ничтожность перед его размером и строгой красотой, опускаешь голову, смотря на кончики своих ботинок. Но тут твоего запястья касается его рука, и он, как полчаса назад, ведет тебя за собой. Дверь тяжела и поддается с трудом. Холл весь залит светом, и ты невольно съеживаешься, потому что при ТАКОМ освещении видны все мокрые пятна на твоей одежде и грязные разводы на твоем лице. До тебя доносится шелест одежды и рядом с тобой вырастает тень. Ты медленно поднимаешь голову и встречаешь полный презрения и отвращения взгляд девушки, одетой в униформу горничной. Да, все верно. Она прислуживает, но она в тепле и покое. Она сыта и не стоит по ночам на бульваре, как твоя соседка Верочка для того, чтобы прокормить больную мать и младшего братика. Твои глаза вспыхивают ненавистью. Ты буквально чувствуешь, как они наполняются огнем. К ней, а не к ее хозяину. За ее отвращение. За ее... - Раздевайся. Чьи-то руки тянут с твоих плеч куртку. Ты, не спуская с девушки горящих глаз, покорно позволяешь себя раздеть. Ты знаешь, что будет дальше. И пусть это мерзко и низко, но ты этим насладишься до конца. - Постирай это, - раздается холодный властный голос и в лицо девушке летит твоя грязная и мокрая куртка. Ее дыхание сбивается, на хорошеньком личике застывает гримаса ужаса, отвращения и удивления. Но она - всего лишь прислуга в доме. И сейчас она будет вынуждена выстирать ту тряпку, которую ты называешь своей курткой. Сейчас ты выше ее, и она это понимает. И знает, что ей придется это сделать. Ее взгляд напоследок... О, это нечто - если бы взглядом можно было убивать, от тебя бы уже осталась кучка пепла. Но тебя уже тянут дальше, выше. Лестницы, перила которых стоит больше, чем вся пятиэтажка, в которой ты живешь, и ты оказываешься в большой комнате, погруженной в полумрак. Твой хозяин подталкивает тебя к незаметной с первого раза двери, и ты идешь туда. Ванная... Большая, сверкающая мрамором и зеркалами, хромированные ручки... Он сам нагибается и пускает воду. Пробует ее рукой и, довольный результатом, отступает, кивая тебе: - Давай. Одежду положи вон туда, - кивок в сторону корзины. - Позже ее заберут. Полотенце и халат здесь, - еще один кивок. Ты опускаешь голову в знак того, что все понял, и он оставляет тебя один на один с самим собой. Ты мгновенно раздеваешься и осторожно опускаешься в мягкую воду. Сначала она кажется тебе кипятком, но потом кожа привыкает и благодарное тело расслабляется. Голову заполняет туман, и на какое-то время ты выпадаешь из этого мира, убаюканный тихим журчанием воды. Так хорошо... Ты никогда не думал, что простая вода может доставить столько радости и удовольствия. И усталое, замерзшее на холодном ветру тело снова наполняет сила. Кровь быстрее бежит по венам, и в первый раз за последний год, после того, как родители попали в катастрофу, ты чувствуешь, как бьется твое сердце. Ты открываешь глаза и вздрагиваешь. Серебряная поверхность зеркала грубо, резко вернула тебя в реальный мир. Все это - не твое. Тебе всего лишь дали возможность заглянуть сквозь щелку на чужой, полный огней мир. Ведь то, что для тебя кажется верхом блаженства, для твоего нечаянного хозяина - обыденность. Он каждый день принимает здесь душ и наверняка не замечает тончайшего узора, покрывающего мрамор пола. И изумительный красоты светильник, который в иных домах висел бы в зале, тоже не трогает его душу. Ты зло тянешься к мылу и отдергиваешь руку, словно обжегшись. Нет... Перед глазами почему-то появляется картина, как хозяин, зайдя сюда после тебя, брезгливо выбрасывает в корзину влажный кусочек мыла, тонкий аромат которого напоминает мамины духи из прошлого. Ты растерянно осматриваешь полки и облегченно вздыхаешь. Протягиваешь руку и, в согнутую лодочкой ладошку, медленно стекает тягучая жидкость геля для душа. Мягкая пена пахнет безумно приятно. Жаль, что завтра от этого аромата не останется даже воспоминаний. Мягкое полотенце принимает влагу с тела, оставляя кожу сухой и чистой. Расставаться с ним ужасно не хочется, но ты и так потратил слишком много времени на то, что обычно у тебя занимает пятнадцать минут. Вот и все. Ты чист и готов выйти к хозяину, но сердце почему-то дает сбой, а ноги отказываются идти. Чего ты боишься? Оказаться ему должным? Но так об этом надо было раньше думать, да и вряд ли это что-то стоит для твоего хозяина. У людей, живущих ТАК, другие мерки, другой уровень. И ты - всего лишь песчинка, занесенная случаем в отлаженный часовой механизм. Пройдет пара минут и часовой мастер избавится от тебя. Эта мысль почему-то неприятна тебе и ты, чтобы отвлечься, открываешь дверь и делаешь шаг вперед. Комната освещена только светом большого камина. И съежившуюся фигурку, сидящую на шкуре и смотрящую на огонь, ты сразу и не замечаешь. Но тихий, усталый голос произносит... - Иди сюда… ...и ты наконец видишь его. На фоне танцующего огня его волосы тоже кажутся охваченными пламенем. Ты подходишь и нерешительно замираешь. Но ладонь, недвусмысленно похлопывающая по шикарной белой шкуре, все ставит на свои места. Ты опускаешься рядом с ним. Забавно, но ты даже не знаешь, как его зовут. Хотя разве это важно? На самом деле важно лишь то, что ты не знаешь, где же ты, как и когда ты отсюда уйдешь. Но сейчас почему-то даже это отходит для тебя куда-то на задний план. Ты скользишь осторожным взглядом по его фигуре, лицу... И то ли огонь его так изменил, то ли с твоими глазами что-то не то, но его лицо печально, а глаза полны тоски. Странно. У этого "золотого мальчика" не должно быть других проблем, кроме того, чтобы выбрать, где отужинать сегодня вечером. В дверь тихо постучали, а затем она, провернувшись в петлях, бесшумно отворилась. В тусклом свете блеснуло колесико тележки, а потом и оно пропало во мраке. Тихий звон и снова все стихло. Ты примерно представляешь, что там может быть, и непроизвольно сглатываешь слюну. Твой хозяин вздрагивает, словно выныривая из каких-то своих грез, и оборачивается к тебе: - Перекусим? В его глазах светиться вопрос и... немая мольба? Чтобы отогнать наваждение, ты легко трясешь головой. И молчишь. Потому что внезапно проснувшаяся гордость захватила власть над горлом, и ты не можешь выдавить из себя ни звука. Ты ничего не ел с самого утра, живот уже сводит, но ты упорно молчишь. Но он каким-то образом понимает. Встает и резко поднимает тебя на ноги. Почти силой тащит к уже сервированному столу. Тебе хватает одного взгляда на серебро посуды, чтобы решить для себя - ты ни за что не сядешь за этот стол. Потому что единственные столовые приборы, которые ты знаешь - это те, которыми ты ешь дома - простые вилка и ложка. Но твой хозяин снова понимает причину твоего замешательства. И единственное, что теперь освещает стол - это две свечи. Ты тихо, но обреченно вздыхаешь и садишься на стул. В бокал на высокой ножке льется вино. Его рубиновые всполохи, многократно умноженные в хрустале, завораживают. А аромат пьянит, мягко обволакивая. Первый глоток... Без слов, без звука. Без пожеланий и тостов. И ты благодарен ему за то, что он молчит. Потому что тогда ты не должен ему отвечать. Этот момент... Эта комната... Странно, но, кажется, любые звуки чужды этому месту, они здесь просто неуместны. Ты отрываешься от тарелки и смотришь на него. Он почти ничего не ест. В его тонких пальцах бокал кажется изящной игрушкой, и он играет с ним, смотря на причудливые отблески пламени свечи, играющие в хрустале. А ты невольно смотришь на него. Сейчас он кажется тебе другим, не таким, как вчера и не таким, как тогда, у камина. Мягкий свет сделал его лицо... нежнее? Светлые волосы, кажется, светятся, и у тебя появляется странное желание. Прикоснуться к ним. Почувствовать их мягкость, упругость. Ты невольно переводишь взгляд на свою руку и хмуришься. Твои руки уже почти потеряли свою чувствительность, и... Твой судорожный вздох колеблет тоненькое пламя, и он вздрагивает. Медленно поднимает взгляд, и ты застываешь, глядя в его глаза. Глубокие, они полны чего-то, что заставляет тебя вздрагивать от странного сладкого ужаса. Твои пальцы начинают дрожать, и ты пытаешься выдавить из себя кривую улыбку, но мускулы не слушаются тебя, каменея под его взглядом. Не сводя с тебя своих колдовских глаз, он поднимается и медленно идет к тебе. Ты видишь, как сотрясает странная дрожь его тело, но объяснить это для себя ты не в силах. Он останавливается перед тобой и, взяв тебя за руку, тянет за собой. Его прикосновение почему-то сейчас чувствуется острее, чем тогда, на улице. Подводит к камину и садится на шкуру. Ты стоишь перед ним, смотря на его склоненную макушку, и тебя накрывают очень странные ощущения. Он тянет тебя вниз, и ты покорно опускаешься рядом с ним на колени. Он с пару мгновений просто смотрит на тебя, а потом... Его руки скользят по твоим плечам, и ты вздрагиваешь. Непонятная дрожь перекидывается на тебя, и ты с ужасом понимаешь, что теряешь контроль над своим телом. В твои еще влажные волосы вплетаются его пальцы и ты, чувствуя давление на свой затылок, чуть пригибаешься. Его лицо так близко, что ты чувствуешь его дыхание. А потом твои губы накрывают другие, и ты проваливаешься, летишь куда-то в темноту, ослепленный яркой вспышкой. Осторожное прикосновение, всего лишь тень. Но твой мир рассыпается на осколки. Потому что это не правильно, так нельзя, но тебе почему-то все равно. Тебе хорошо и не хочется, чтобы это кончалось. А еще хочется чего-то большего. В попытке понять, какая недосказанность тебя мучает, ты приоткрываешь рот. И вот ты уже почти сломлен стремительным натиском. И тень обретает свою плоть. И ты понимаешь, что хочешь этого. Он отрывается от тебя, чтобы заглянуть в твои глаза. Видимо, он увидел в них то, что хотел, потому что его губ, чуть покрасневших, касается улыбка, а глаза зажигаются. Он падает спиной на шкуру, увлекая тебя за собой, и через мгновение ты прижимаешь его своим телом к длинному ворсу. Мгновенная паника подбрасывает тебя, но он не дает тебе уйти. Его руки... Осторожно, нежно, как строптивую лошадку, гладят твою спину, и ты ловишь себя на мысли, что хочешь выгнуться и замурлыкать, как кошка. Ты напрягаешься и приподнимаешься над ним, заглядывая в его лицо. Оно спокойно, но в нем нет и грамма той отстраненности и холодности, что когда-то привлекла твой взгляд. Его губы приоткрыты, и ты, как под гипнозом, наклоняешься над ним и касаешься их своими губами. Он покорно впускает тебя, и ты стремишься вперед, забывая обо всем. Даже о том, что твои потрескавшиеся губы могут поцарапать его. Его руки, его отдача не оставляет тебе место для сомнений - ему это нравится. И ему все равно. Быстрое, стремительное движение, и ты лежишь на спине, чувствуя ворс шкуры сквозь тонкую ткань халата. Твое дыхание с трудом вырывается из груди, ты знаешь, что сейчас глаза твои полны страха и ожидания. Он приподнимается над тобой, и ты холодеешь, когда смотришь в его глаза. Полные огня, жажды, страсти. Сердце на мгновение замирает, а потом бьется в груди, как пойманная птица. Ты уже понял, ЧЕГО он хочет и надо бы вырваться, сделать хоть что-нибудь, чтобы уйти отсюда. Уйти подальше от его глаз, которые сжигают. Но... Безмолвный вопль рассудка, понукаемого гордостью "Я не шлюха!" захлебывается под этим взглядом. Ты видел, КАК смотрят на всех этих "ночных бабочек" их клиенты. Похотливые, масленые глазки, в глубине которых светится отвращение. А он... смотрит на тебя так, словно весь мир рухнет, если сейчас ты его оттолкнешь. И в глубине его глаз светится не отвращение к тебе, подобранному на улице голодному мальчишке, который ему в подметки не годится, а... мольба. Осознание всего этого наваливается на тебя, и ты чувствуешь себя так, словно в тебя врезалась шаровая молния. Ты закрываешь глаза и прислушиваешься к тому, как расходятся полы халата под его осторожными руками. Легкое, как паутинка прикосновение к коже там, где белеет шрам от осколка автомобильного стекла - памяти об аварии. А через секунду горячее дыхание заставляет шрам розоветь. Он целует тебя так осторожно и нежно, словно боится, что от более резкого прикосновения ты сбежишь. Но ты знаешь, что останешься. Останешься, чтобы он ни сделал. Потому что теперь ты знаешь - эта грязь была лишь поводом, чтобы привезти тебя сюда. Что-то в твоем взгляде вчера заставило его вернуться. К той остановке, тому светофору и тому мальчишке, кутающемуся в холодную куртку. К тебе. Его волосы скользят по твоей груди, погружая тебя в сладкую негу, и ты, как в тумане, поднимаешь руки, и вот уже его пряди между твоих огрубевших пальцев. Их нежность и мягкость заставляет что-то внутри тебя болеть. Ты закидываешь голову назад, чтобы твои слезы остались при тебе. Так глупо... Ты не плакал, стоя на могиле отца. Не плакал, когда мать вернулась домой, почерневшая и поседевшая. А сейчас... Нежность чужих волос высекла из твоих глаз слезы. Глупо, глупо, глупо... Больно. Чтобы избавиться от нее - ноющей, саднящей, ты резко, почти грубо, обхватываешь его и подминаешь под себя. Его глаза на миг расширяются, и где-то в глубине ты видишь страх. Но отпустить его ты уже не можешь, и поэтому губами просишь прощение за свою резкость. И он покорно расслабляется в твоих руках. Под твоими пальцами пуговицы на его рубашке расстегиваются, словно сами собой. У него такая мягкая кожа... Почти светящаяся в неровном свете камина. Ты нагибаешься и касаешься его там, где шея переходит в плечо. От его ответного вздоха тебе становится жарко. Сейчас он, словно свечка, в твоих руках. Он горит, его дыхание прерывается. Но тебе это нравится, ты хочешь услышать его голос. И тогда твои руки и губы пускаются в путешествие по его телу, не встречая никакого сопротивления. Он выгибается, тихо, еле слышно стонет, но его глаза горят, требуя большего. Большего? Но ты никогда... Ты просто не знаешь, что делать. Твой взгляд скользит по его телу, нагому, прекрасному, словно вылепленному античным мастером и вдруг ты понимаешь - тебе нечего бояться. Потому что ты просто не в состоянии принести ему боль. Тебе всего лишь нужно положиться на себя, как было всегда. На свое сердце, послав рассудок к черту. Первое настоящее проникновение вырывает у него крик. Ты вздрагиваешь, испугавшись, что сделал ему больно. Но его дрожь, его безумный стук сердца под твоей рукой все ставит на свои места. Он слабо тебе улыбается, и ты идешь за этой улыбкой, все глубже погружаясь в туман. В него. А в нем жарко и тесно. И стоны, рвущиеся через прикушенную губу, пьянят не хуже вина. Он отдается так полно, так страстно... И ты чувствуешь, как исчезает где-то вдали этот мир. И больше нет ничего, кроме вас двоих, этого камина и этой шкуры. Его поцелуи обжигают, твои огрубевшие мозоли царапают его кожу, но он все сильнее прижимается к тебе. Он просит, почти умоляет... И ты крепче притискиваешь его к своей груди, обхватывая его своими руками, твои губы не отрываются от его рта. И это все, что ему нужно. Все, что нужно тебе. Твой глухой стон и его крик... Тысяча солнц, разлетающихся от неукротимой реакции, накрывают вас огненным покрывалом своих осколков. И в море бушующего пламени его пальцы - нежные, прохладные - твой единственный маяк. Потрескивание дров в камине пробуждает тебя. Ты резко встаешь и, натыкаясь на него взглядом, невольно замираешь, боясь потревожить. Он спит, сжавшись в комочек, как будто ему холодно. И, скорее всего, так и есть, не смотря на то что, камин пышет жаром. Его мучает другой холод. Но его лицо спокойно. Может, чуть печально, но спокойно. Ты отводишь глаза, не в силах смотреть на то, как ложится тень на его веки, словно он сквозь сон чувствует, что тебя рядом с ним уже нет. Ты потихоньку встаешь и идешь в ванную. Ты так и не положил свою одежку в корзину, и она все еще валяется на мраморном полу. Аккуратно вешаешь халат на место и натягиваешь старые влажные джинсы, вытянувшуюся водолазку, которая стала тебе мала еще в прошлом году. Открываешь дверь и, почти крадучись возвращаешься в комнату. Останавливаешься возле камина, чтобы кинуть на него последний взгляд. И, не в силах удержаться, становишься рядом с ним на колени. Нагибаешься и нежно, очень осторожно - так, чтобы он не проснулся - касаешься его губ в прощальном поцелуе. Твое нежданное счастье, короткое счастье. Безымянное счастье. Той девушки нет. Вместо нее в холле тебя встречает пожилой мужчина с усталыми глазами. В них нет ни отвращения, ни предубеждения. Он, похоже, слишком много повидал на своем веку. Он молча отдает тебе твою уже чистую и сухую куртку и провожает до машины. Он не говорит ни слова, словно все в этом доме дали обет молчания. И ты тоже поддаешься этому странному сумасшествию. И только киваешь головой в знак благодарности. Он принимает ее, опуская ресницы, и коротким взмахом руки отпускает тебя. Шофер за рулем нажимает на газ, и за спиной громада дома становится все меньше. Но тяжесть на твоем сердце... Дома все тихо и спокойно. Мама спит, закутавшись в теплый плед: отопительный сезон только начался, и стены еще не прогрелись, как следует. К тому же в последнее время она все время мерзнет. Ты наклоняешься над ней и целуешь в лоб. Она вздрагивает, но не просыпается. А ты идешь в свою комнату и валишься кулем на холодную постель, мечтая поскорее заснуть. Чтобы завтра, при дневном свете все, что произошло, показалось всего лишь сном. Странным, волшебным, но все-таки сном. И чтобы перестало болеть сердце, а перед глазами не стояло его лицо - нежное, печальное... умоляющее. Чтобы утром ты смог идти и не вздрагивать при виде дорогих машин, проносящихся мимо. Потому что теперь ты не сможешь смотреть на их хозяев так, как раньше. Только не теперь... Что это, слезы? Глупо... Но так легче... ...Дни унылы и серы. И хотя солнышко наконец выглянуло из-за туч, на душе у тебя пасмурно. Ты больше не ждешь транспорт на той остановке, предпочитая пройти один квартал пешком до следующей. Потому что знаешь - если ты еще раз увидишь его глаза, все твое самовнушение рухнет, как карточный домик под порывом ветра. Да, у тебя получилось. Ты смог заставить поверить свой разум, что все это тебе просто приснилось. Но сердце не обманешь. Душу не обманешь. И именно поэтому твой серый мир стал вообще бесцветным. Только черное, белое и прозрачное. И тоска, гложущая, сводящая с ума, не оставляет в покое ни на миг. Ты почти перестал спать, потому что в твоих снах ты с ним. С каждым днем взгляд мамы все больше темнеет. Она видит, как ты мечешься, но молчит. Ей тоже больно. От того, что она не знает, чем тебе помочь. Она умна и прожила долгую жизнь, но... ты молчишь. Кидаясь от стенки к стенке с кусками отваливающихся обоев, ты вспоминаешь не роскошь огромного дома. Ты вспоминаешь его глаза, его дыхание. И то, как испуганно стучало его сердце под твоей ладонью. Ты злишься, накручивая себя. Пытаешься убедить свое глупое сердце, что тобой лишь воспользовались. А все остальное... Боль, тоска - всего лишь плод твоего воображения. Попытки сознания реанимировать собственное самоуважение. Этого не было. Не было... ...Не было... ...В дверной звонок так давно не звонили, что ты невольно замираешь, вспоминая, что может означать этот звук. А потом, немного озадаченный, ты идешь открывать. Дверной глазок давно замазали краской, и теперь он служит только как сомнительное украшение двери. Ты щелкаешь замком и впускаешь кислый запах подъезда вместе с ветром. Сердце проваливается куда-то вниз, а перед глазами на миг темнеет. Он... В длинном плаще, почти подметающем грязную плитку лестничной площадки. Красивый, почти сияющий чистотой среди этой грязи, а твое сердце рвут стальные когти. Ты молчишь, не в силах отвести от него взгляда, а он... - Я могу войти? «НЕТ!!» - рвется из груди, но ты, уже почти не владея собой, молча отступаешь, пропуская его в квартиру. Он проходит, обдавая тебя тонким ароматом одеколона, и застывает посредине комнаты, осматриваясь. Ты почти воочию видишь, как морщится его носик в брезгливом отвращении. Но когда он стремительно поворачивается к тебе, ты видишь там только… усталость. Он делает к тебе шаг, и ты невольно отстраняешься, чтобы не дать ему прикоснуться к себе. Ты не хочешь, чтобы он касался всего этого, твоей жизни, словно она, как грипп, может заразить и его. Но его лицо странно перекашивается, в глазах застывает глубокое отчаяние, а в следующую секунду... Ты ошарашено смотришь на его макушку, его тоненькие пальчики обхватывают твое запястье, а губы, почти касаясь ладони, шепчут, обжигая горящим дыханием: - Пожалуйста... Я... Не могу без тебя... Просто не могу... Его слова - это бред, бред сумасшедшего, но они ранят тебя, заставляя вздрагивать от боли. Своей, его. - Знаю, ты презираешь таких, как я, но я люблю тебя. Пожалуйста.... Позволь мне быть рядом с тобой. Хоть иногда, - его голос почти уже не слышен, худенькие плечи вздрагивают, как от ударов. - Не отталкивай меня. Не оставляй. Крик, почти плач. Как отражение твоего собственного. Неправильно, все неправильно! Такие, как он, не стоят на коленях перед такими, как ты... Не умоляют, не... признаются в любви... Это... Ты выдыхаешь и медленно опускаешься на пол рядом с ним. Его глаза полны слез, нежности и безумной надежды... И ты понимаешь, что проиграл. Проиграл этот бой с самим собой. Потом… ...Потом ты узнаешь, кто он. Узнаешь, что он - "золотой мальчик", наследник миллиардного состояния был почти на грани самоубийства, когда увидел твои яростные глаза на той остановке. Что у него рано умерла мать, а отец, женившись на другой, просто откупился от него, дав ему, все, что он пожелает, кроме самого себя. Что его одиночество никогда не шло в сравнение с твоим, что его "золотая клетка" была для него настоящей тюрьмой. И что после того, как увидел тебя на остановке, он в первый раз почувствовал, как начинает биться его сердце. И то, что ты пошел с ним, провел с ним эти несколько часов… Для него это тоже было сном. Но его, в отличие от тебя, ждало самое жесточайшее пробуждение. Когда он открыл глаза, а от тебя не осталось ничего, кроме нескольких следов на теле. Там, где касались твои губы ночью… А он даже не знал, как тебя зовут. А потом были сумасшедшие поиски по всему городу. И он почти ночевал на той остановке, где вы встретились в первый раз, надеясь хотя бы увидеть тебя еще раз. И то, что он готов отдать все, что у него есть только ради того, чтобы быть с тобой… Это все ты узнаешь позже. Позже… А сейчас ты молча прижимаешь его к себе, дрожащего, тонкого, и закрываешь глаза. Из всего, что творится с твоим, вашим миром, ощущение его тепла рядом… Это единственное, что ПРАВИЛЬНО. И пусть сейчас ему не место в этой комнате, а тебе в его доме- ты все изменишь. Ты сможешь, пройдешь все. И сможешь подняться достаточно высоко, чтобы не думать о том, что он может испачкаться, стоя на грязной площадке перед твоей дверью. Да, ты станешь тем, кому будет не стыдно стоять рядом с ним на улице. Тем, кто не будет думать о том, что маме нужно новое лекарство, а денег осталось совсем чуть-чуть. Да, ты знаешь, он никогда не предложит тебе свою помощь, потому что ты не примешь ее. Но он всегда будет рядом с тобой, он полюбит твою старенькую квартиру и скрипящую постель. А ты, каждый раз накрывая вас после жаркой ночи тоненьким одеялом, будешь клясться самому себе, что ты изменишь это, потому что ни это место, ни эта постель - не для него. Да, ты сможешь все. И сделаешь все. Ради него, ради себя. И ты сможешь наконец заткнуть свою гордость и прошептать, целуя его волосы, сладкие губы: - Я люблю тебя. Я так люблю тебя. Ты сможешь подарить ему весь мир. Если он захочет.