Это Россия, детка!

Утро предсказуемо началось с очередного скандала. Да такого, что даже Макс не выдержал и вмешался, в довольно резкой форме заявив, что долбанные бузотёры похожи на «героев сопливой мыльной оперы для домохозяек», и что «хотите орать — валите в другое место», ибо «достали до самых яиц». Марк, на этот раз основательно выведенный из себя, рявкнул: «Пошли вы все в жопу!» и стремительным шагом вышел прочь. Взбешённый не меньше, Оливер хотел уже выскочить за ним — у него ещё оставалось, что сказать слизеринскому дебилу, но был крепко схвачен Андреем за запястье и остановлен. — Олли, погоди, — тот дёрнул кипящего от ярости скандалиста посильнее и сжал руку, привлекая к себе внимание. — Можно с тобой поговорить? Наблюдая за ними, Макс многозначительно усмехнулся, покачал головой и тут же ретировался. Андрей проводил его взглядом. Потом посмотрел на Оливера: тот нервозно приплясывал на одном месте, всем своим видом показывая, чтобы ему поскорее говорили, что хотели. Ведь он очень, ну очень спешит. — Присядь, — попросил Андрей сдержанно. — И послушай. Повинуясь руке, неуклонно тянущей его, Оливер на автомате упал на стул и вскинул расплывающийся взгляд: — Что? — Блин, на завтрак не успеем, — вздохнул Андрей. — Но это важно. — Он помолчал, барабаня пальцами по столу, и нерешительно начал: — Так больше невозможно. Вот честно, я не любитель лезть в чужие дела, но прямо сердце кровью обливается смотреть, как всё бездарно. Оливер свёл брови к переносице, закусывая губу. Он всё ещё мысленно переживал острые моменты ссоры и не сразу смог сосредоточиться и включиться в разговор. — Что у вас с Марком? — прозвучал настойчивый вопрос. — Э? — Оливер наконец сфокусировал зрение, удивленно приподнял брови. — Не понял. Похоже, что у нас с этим придурком есть что-то? — он раздражённо передёрнул плечами. — Кроме обычной грызни? Бесит он меня, что же ещё. Бе-сит! — Ну-ну, только не заводись, — вкрадчиво, будто имея дело с опасным сумасшедшим, произнёс Андрей. — И да — похоже, — подтвердил, стараясь говорить ровным тоном, чтобы рассерженный приятель сейчас не послал и его заодно, вместо того, чтобы выслушать. — Ещё как похоже, уж поверь. Вы вчера и сегодня где-то пропадали ночью... У Оливера хватило совести покраснеть при этих словах. — ...а днём вы беспрестанно ругаетесь, — Андрей огорчённо качнул головой. — Самим не надоело? Может, признали бы уже очевидное и перестали выносить мозг друг другу и всем вокруг заодно? Вон, даже Макса допекли, это вообще полный трындец и из ряда вон! Я его таким ещё не видел. — Да, блядь, о чём ты? — вскипел Оливер, упрямо вскинув подбородок. — Нет у нас с Флинтом ничего. Кроме ненависти. — Не говори так, — невозмутимо возразил Андрей. — Тем более, это неправда. Между вами искрит во все стороны, того и гляди вспыхнет и взорвётся, нахуй. — Повторяю для глухих и непонятливых: это не-на-висть! — строптиво заявил Оливер. — Вы что все — с ума сошли? Что за херню выдумали? Да я! Я... я... — с жаром доказывал он, но под спокойным участливым взглядом друга, казалось, всё больше терял свой запал. Окончательно сдувшись, сгорбился и беспомощно спросил: — Что я могу сделать? Я сам не знаю, что между нами происходит. Да, мы ночью общались пару раз. Ну, знаешь — по-человечески. И он... такой... В общем, на себя не похожий. А днём его как подменяют — таким сучарой становится, что у-убить хочется. Я-то тут при чём? Понятия не имею, почему он так и что вообще происходит, — Оливер понуро опустил голову. — Я уже весь мозг себе сломал. — Нет, Олли, думаю, дело не только в нём, — покачал головой Андрей. — Я волей-неволей за вами наблюдаю. Не то чтобы специально, но сам понимаешь — в этом муравейнике все как на ладони. Ты просто не замечаешь, что постоянно сам провоцируешь его. Ты вообще... что ты к нему чувствуешь? Прости, что лезу в душу, если не хочешь — не отвечай, я пойму. И именно потому, что Андрей не стал настаивать, Оливеру вдруг до зарезу захотелось всё ему рассказать. Иначе он точно умом тронется — молчать уже и впрямь становилось невыносимо. И он решился. — Ну, я... — он невольно залился краской, преодолевая внутреннее сопротивление: будучи по природе скрытным, он нелегко обнажал душу перед кем бы то ни было. — Меня тянет к нему, — признался откровенно. — У меня ещё никогда от поцелуев так башню не сносило, а ведь это всего лишь... — Поцелуев? — недоумевающе переспросил Андрей, и Оливер через силу кивнул, заставляя себя смотреть прямо, а не мяться, как робкая девица. Тот присвистнул в изумлении. — Так вы уже? Охренеть, никогда бы не подумал. Со стороны такое ощущение, что вы только танцы друг вокруг друга танцуете, но ещё ничего не... впрочем, неважно, — оборвал он сам себя и посмотрел на Оливера. — В чём тогда проблема? Почему бы вам не замутить? — Да говорю же — я ни при чём, это всё Флинт, сука, — с досадой отозвался тот. — Хер его разберёт. — Ты прости, но я тебе ещё раз повторю — это не он, это ты, — уверенно гнул свою линию Андрей. — Большую часть вашего ежедневного срача начинаешь именно ты. — Как это? — Оливер опешил от такой новости. — С чего ты взял? — Из личных наблюдений, — Андрей пожал плечами. — Какие-то неправильные наблюдения, — бормотнул Оливер и посмотрел озадаченно. — И... и в чём это вообще выражается? — Во всём, Олли, — развёл руками тот. — В словах, которые ты ему бросаешь — он, конечно, огрызается, но ему от них больно, поверь, это видно. Но не только в словах, ещё — в твоём взгляде, движениях, даже позе. К тому же... Я могу ошибаться, но, по-моему, он тебя зверски ревнует. Ты тут стал маленько популярным у нас — с ребятами то и дело тусуешься. А Марк, как только завидит тебя с кем-нибудь, прямо из себя выходит, хотя и старается не подавать виду. — Андрей вздохнул и, посмотрев на часы, начал потихоньку собирать учебники и тетради. — Серьёзно?! — следуя его примеру, ошалело выдавил Оливер, потрясённый шокирующей правдой. — Я... Я даже не знаю, что и сказать. Нихрена себе, ты колдо... в смысле — психолог. — Я просто наблюдательный, — польщённый, улыбнулся тот. — Хм... И что мне теперь делать, наблюдательный? — полушутливо вопросил Оливер. — Я могу рассчитывать на твой квалифицированный совет? Андрей заржал. — Вот, так куда лучше, — одобрительно кивнул он. — А то так бы вы и проебали своё счастье. В общем, мой тебе самый главный совет: прекращай беситься. Совсем. — То есть? — не понял Оливер. — Успокойся, помедитируй, — со смешком разъяснил тот. — Не реагируй на подколки и провокации. Вот увидишь, Марка это так удивит, что он сам к тебе прибежит, — и, заметив, как Оливер при этих словах скептически вздёрнул брови, убеждённо закивал головой: — А я говорю — прибежит! Он к тебе неравнодушен, факт. Вот тогда-то всё и сдвинется у вас с мёртвой точки, а не застрянет в подвешенном состоянии, как сейчас, когда хрен поймёшь, кто вы друг другу — ругающиеся друзья или целующиеся враги. Не прерывая разговор, они покинули комнату. — Думаешь, получится? — с сомнением, но и надеждой посмотрел на друга Оливер, когда они уже шли по коридору, направляясь в учебный корпус. — Ну, я не Господь Бог, предугадывать не могу, но ты хотя бы попытаешься, — авторитетно произнёс Андрей. — Ответь, только честно: ты готов побороться за счастье? Это всё не блажь? Вот Марк тебе нужен прямо именно настолько? Оливер задумался, уставившись в одну точку, без увёрток пытаясь разобраться и понять. — Нужен, — после долгой паузы признал он. — Тогда вперёд, дружище. Главное — не тормози, — напутствовал его Андрей. — Удачи! — пожелал искренне. — И не дрейфь — мы рядом. Поможем, если что. — Спасибо, — от души поблагодарил Оливер. У него будто пелена с глаз упала или прорвался большущий нарыв — всё вдруг стало так ясно и понятно. И легко. Оказывается, ему действительно нужен был этот разговор и взгляд со стороны. И Андрей ему оказал неоценимую услугу: не только дружеским участием и советом — он ему буквально глаза открыл и мозги на место вправил. — Ты уже помог. Дальше я сам, пожалуй. — Не вопрос, — согласился тот. — Сам так сам. Но если что — обращайся, — и весело подмигнул. — Замётано, — Оливер тепло улыбнулся и притормозил в коридорной развилке. — Слушай, я не пойду на историю, всё равно мне там делать нечего. Прикрой, ладно? Я... мне надо подумать. Но на математику обязательно явлюсь. — Ещё бы, разве ты пропустишь свою любимую математику, — не удержался Андрей от подколки и хмыкнул. — О'кей, скажу, что у тебя голова болит. Давай, подваливай. — Он развернулся и почти бегом устремился в аудиторию: преподаватель — строгий занудный старик старорежимной советской закваски — имел пунктик на дисциплине, послушании и прочем. А звонок прозвенел ещё пять минут назад, и теперь за опоздание Андрея ждала конкретная выволочка. Оливер проводил его взглядом и отправился в библиотеку, чтобы, как и планировал, в тишине и спокойствии как следует обмозговать недавний разговор и выработать тактику поведения. Как бы там ни было, а в одном его русский друг был совершенно прав: пора прекращать дурковать. Оливер, конечно, по жизни всегда был... кхм... неуравновешенным (мягко говоря), а если его вспыльчивость помножить на сволочизм Флинта, когда тот принимался за своё любимое дело и начинал доставать его, то вообще ядерная смесь получалась, но... Но всё равно это уже перешло всякие границы. Внезапно будто увидев своё поведение со стороны, он мучительно покраснел в приступе острого стыда. Пиздец, это точно какое-то помрачение рассудка! Не мог он в здравом уме так себя вести! Психоз реальный. Но теперь всё — конец бабским истерикам. Хватит выставлять себя идиотом, и так уже опозорился и перед русскими, и перед Флинтом, и перед самим собой. Мужик он, в конце концов, или кто? А змеёныш у него ещё повертится, уж об этом Оливер позаботится. Что он — не задурит мозги этому самоуверенному придурку, считающему себя самым умным? Ещё как задурит, и поумнее видали! Будет Маркус вокруг него хороводы водить и тапки, мать его, приносить! Ну... тапки — это необязательно, конечно (да и маловероятно, по здравом размышлении), но... Просто Оливера охватила твёрдая решимость добиться своего во что бы то ни стало. И проклятого слизеринского долбня заодно приструнить. И заполучить его в своё распоряжение, потому что, несмотря на жуткую ругань и ежедневные войны, хотелось Флинта так, что в штанах дымило — сейчас Оливер нашёл, наконец, смелость признаться себе в этом. Ведь всё это время он то и дело вспоминал их «ночное общение», и неизменно от этих воспоминаний перехватывало дыхание и ныло в паху. «Получается, я так бесился лишь потому, что чувствовал к поганцу влечение, но не желал с этим мириться, — пришло осознание. — Отсюда и внутренний разлад, и истерики... Да я чуть не двинулся, нахер! Что ж, ладно. Посмотрим теперь, кто кого», — с этими мыслями он поднялся с места и, размышляя, как бы половчее всё обстряпать, отправился на занятие. * * * Первое дежурство по кухне ожидаемо превратилось для хогвартцев в ад. Едва они, вместе с ещё несколькими русскими ребятами, прибыли на место, их встретил повар — тучный, добродушный на вид мужчина в белом халате и колпаке. — Семён Геннадьевич Рожков, — утробным басом пророкотал он, представляясь новичками, и выдал сегодняшнему наряду спецодежду — такие же, как у него, халаты с колпаками, только поменьше, и фартуки. — Но можете называть меня просто Семён — так быстрее. Запомните, добры молодцы: на кухне любое промедление смерти подобно. Чуть зазевались — и у вас вместо супа пригоревшая каша, — он хитро сверкнул глазами и зашёлся весёлым смехом, отчего все его необъятные телеса заколыхались в такт. Все молча стояли, ожидая, когда его отпустит, чтобы получить свою порцию ценных наставлений касательно дежурства. — Так, ну всё, — успокоился, наконец, Семён, подбираясь и сразу преображаясь. — Руки — мыть, — указывая на умывальник в углу, властным тоном начал он раздавать распоряжения, — халаты с фартуками — надеть, и бегом-бегом за работу, у нас дел невпроворот! — Он необычайно резво для своей комплекции подскочил к плите и взгромоздил на неё огромную кастрюлю с водой, поджёг газ. Потом, пока все, толпясь и суетливо пихаясь, в темпе выполняли приказание, выволок на свет ведро картошки, утвердив его около стола. — Так, блядь, — тихо пробормотал тем временем Марк, оглядывая помещение. Беззастенчиво пользуясь преимуществами своего роста и фигуры, он первым пробился к умывальнику, беспардонно растолкав в стороны хлипких по сравнению с ним напарников, и, соответственно, раньше всех освободился. Наивный. — И что дальше? — О, — Семён оживился, впивая цепкий взгляд в первого кандидата в ударники, и поманил Марка пальцем. — Ты кто у нас будешь? — поинтересовался он. — Маркус, — не слишком воодушевлённо ответил Марк, косясь с опаской и чувствуя явный подвох, — Флинт. — Замечательно! — обрадовался тот, вызывая ещё большие подозрения — с чего это столько счастья вдруг? Явно неспроста. Семён между тем вытащил небольшой нож и требовательно позвал: — Идём сюда, Маркус Флинт. Насупившись, Марк неохотно приблизился. — Вот ближайший фронт работ, — указующий перст ткнулся в картошку. — Вот твой инструмент, — Семён протянул нож. — Приступай. Марк продолжал непонимающе пялиться. — Что смотришь? — удивился тот. — Чистить начинай. И поторапливайся, иначе не успеем к обеду. Марк озадаченно посмотрел на нож. Потом на картошку. Потом снова на нож. И почесал затылок. Что делать? Сказать, что он раньше в жизни ничего подобного не делал и даже не знает, с какого конца браться? Засмеют. Или нет? Положение спас Гарри, быстро подошедший к нему. Он мило улыбнулся знакомому с прошлого, «внеочередного», дежурства повару, слегка кивнул, показывая, что он сейчас всё разрулит, и повернулся к Марку. — Смотри и учись, — прошипел едва слышно и проворно очистил клубень. Швырнул его в стоящую рядом, приготовленную для этой цели кастрюлю с водой, окатив при этом Марка тучей брызг. Тот мрачно сверкнул глазами, но промолчал. Виновато хмыкнув, Гарри показательно расправился с ещё одной картофелиной. — Теперь всё понятно? — осведомился с некоторым превосходством и насмешливо ухмыльнулся. — Договоришься, Поттер, — смущённо пригрозил посрамлённый Марк и неуверенно взялся за нож, принимаясь за дело. Первая же попытка обернулась порезанным пальцем, но он только стиснул зубы и, сопя от усердия, молча продолжил постигать азы маггловского кулинарного искусства. К тому моменту, когда он расправился с половиной объёма, непривычные к такой работе пальцы распухли и напоминали отварные сосиски, но Марк уже пошёл на принцип и упорно выполнял нудную работу, мысленно ведя счёт почищенным клубням и пытаясь вычислить, когда он при таком раскладе управится. Пока выходило, что не раньше завтрашнего утра, что не радовало. А он и не подозревал, что он такой криворукий. Обидно, чёрт возьми! Семён, подойдя к нему через какое-то время с проверкой, подлил масла в огонь, горестно покачав головой. — Ох-хо-хо, парень, ну что ж так медленно? — посетовал громко. — Ты что — никогда раньше не делал этого? — решил пошутить он, глядя с таким состраданием, что сердце кровью обливалось: как на больного, ей-Мерлин. Решив не выделываться, Марк проигнорировал и снисходительный взгляд, и ироничный тон и честно кивнул головой. Да и какой смысл отпираться — всё равно уже облажался по полной и своим «ударным трудом» да «виртуозными умениями» себя с головой выдал. Одним позором больше, одним меньше — какая, нахуй, разница? — Ну и дела-а, — Семён поражённо застыл на мгновение. Но сразу взял себя в руки, снова входя в привычный режим жёсткого цейтнота. — Славка! — повернувшись боком, загорланил он. — Артемьев, чтоб тебя! А ну, дуй сюда! К ним своей фирменной кошачьей походкой приблизился Шнурок с весьма недовольным видом. — Чего-о? — буркнул угрюмо. — «Чего-о», — передразнил его Семён. — Ничего! Помоги товарищу, — приказал, кивнув на не менее хмурого Марка. Тот при этих словах моментально помрачнел ещё больше — к Шнурку он ещё с давних пор испытывал неясную, но вполне конкретную неприязнь, и перспектива заполучить этого «плясуна» (как он звал его про себя) в напарники совсем не прельщала. Но делать было нечего. Семён, намеренно не обращая внимание на скуксившиеся — прямо-таки уксусные! — рожи воспитанников, продолжал наставление: — ...а то мы и к ужину не управимся. Да живее, что вы как умирающие лебеди, — подхлестнул он. — Кушать, небось, любите? Вот, то-то же! — и, посчитав свою миссию по вдохновлению ленивых мальчишек выполненной, поспешил с инспекцией к другому концу стола, где колдовал над разделочной доской тощий молчаливый Беня, сосредоточенно проделывая непонятные манипуляции с морковью. Семён посмотрел, похвалил, привычно поторопил, бешено жестикулируя, и уже направился к плите, но не успел сделать и трёх шагов, как раздался жуткий грохот. По полу, весело подпрыгивая в целом озере разлитой воды, разбегались врассыпную очищенные картофелины. — Пресвятые угодники, да что ж такое-то! — всплеснув руками, Семён подскочил к месту аварии. — Славка, окаянная твоя душа, как это случилось? — Не знаю, Сём Геннадьич, — оправдываясь, затараторил тот. — Хотели кастрюлю на стол поставить, а она... — Немедленно всё собрать! — взревел Семён. — Отмыть в кипятке и ножом отскрести! Ох, выискались помощнички на мою голову, — пожаловался он в пространство. — Страшно представить, из какого места ваши руки растут! — Да чё мы, Семён, — сконфуженно забухтел Шнурок, споро складывая пострадавшие в неравной борьбе с их кулинарной рукожопостью овощи обратно в кастрюлю. Марк молча делал то же самое и незаметно кривился. — Мы же нечаянно. — Молчи уж лучше, — скорбно припечатал повар, демонстративно вздыхая. — И пошевеливайтесь! Того и гляди, из-за вас всех голодными оставим. Он прищурился, кидая экспертный взгляд на ведро, где лишь на самом дне сиротливо лежали несколько последних картофелин, и подобрел, удовлетворённо кивнув. — Ладно, молодцы. Славик, заканчивай чистить и на кусочки всё скоренько порубай, — велел непререкаемым тоном. Взгляд скользнул на переминающегося с ноги на ногу Марка. — А ты — иди лук, что ли, нарежь. Вон миска стоит на столе... — Семён осёкся, оценивая коктейль из паники и растерянности, стремительно возникший на лице его иностранного подопечного. Ахнул в мгновенной догадке: — Что, это тоже для тебя непознанный фронт?! — Угм, — нехотя промычал тот. Семён схватился за голову. Подумал секунду и огляделся. — Гаррик, можно тебя?.. Ещё на прошлом дежурстве этот юркий, лохматый малец произвёл на него неизгладимое впечатление. Семён прямо нарадоваться не мог — не парнишка, а клад! Всё знает, всё умеет, и половчее местных лентяев, которые вечно норовят схалтурить. Да ещё и мины при этом такие страдальческие скроят, мама не горюй. Прямо негры на рабовладельческих плантациях, а не обыкновенные великовозрастные лоботрясы. Впрочем, на него данное фиглярство никогда не действовало: он как гонял нерадивых мальчишек, так и будет гонять — по-иному с ними нельзя, а то хитрые оболтусы ему вмиг на шею сядут. И ножки свесят. Тьфу. Семён усмехнулся. А вот Гаррик — не такой. Улыбчивый, отзывчивый и будто на кухне родился! Нечасто встретишь юнца, умеющего самостоятельно готовить. Поэтому Семён сразу же и безоговорочно отвёл для обаятельного и весьма талантливого, по его мнению, мальчишки место любимчика в своём сердце. Жалко, что он не местный — укатит через год в свою Англию и поминай как звали. Эх, ему бы такого сына — он бы и горя не знал, всему бы его обучил, достойный продолжатель профессии бы получился. — Сейчас, — отозвался тем временем несостоявшийся «продолжатель профессии», с усилием мешая что-то ложкой на огромной сковороде. — Ладно, не отвлекайся, — мгновенно оценив обстановку, Семён махнул рукой и печально посмотрел на Марка. — Идём, горе-поварёнок, проведу тебе ликбез и мастер-класс. Олли, — окликнул он пыхтящего Оливера, в поте лица с остервенением строгающего огромную гору капусты. — Ты тоже присоединяйся — посмотришь, тебе полезно. Ох, Господи, — возвёл он очи горе. — Что ж вы за белоручки такие! Не знать, как чистить картошку и резать лук! Вы из каких джунглей вылезли, маугли британские? Малфоя, который в этот момент яростно отдраивал гору грязной посуды, он тормошить пока не рискнул — у белобрысого злыдня была репутация скандалиста и истерика, и Семён опасался, что тот в любой момент сорвётся и устроит ему концерт. А это сейчас вообще не ко времени — им нужно ускориться, и так кучу времени убили. * * * Спустя час, когда на плите всё шипело, скворчало и булькало, все хогвартцы (кроме Гарри, разумеется) снова единодушно проклинали в душе тот день, когда их занесло в этот кошмарный лицей. «Мерлин, так вот какими кровавыми мозолями обходится эта грёбаная, хоть и вкусная, еда, — снизошло на Марка очень запоздалое откровение, пока сам он, чуть не падая от утомления, яростно кромсал на куски ароматный свежий хлеб. Результат его трудов ужасал, но было уже наплевать, лишь бы разделаться с этим поскорее, и Марк махал и махал ножом, учиняя над несчастными буханками жестокую расправу. — Блядь, почувствуй себя ебучим домовым эльфом, — ворчал он мысленно. — Это же пиздец какой-то!» Одно утешало — Семён в этот момент находился где-то на другом конце кухни, и Марк нагло пользовался этим, беспрестанно хомяча то одно, то другое. Ну а что? Уже почти обед, он люто проголодался, а от всех этих умопомрачительных запахов у кого угодно живот подведёт. — А-аййй! — раздался приглушённый вскрик, сопровождаемый очередным грохотом, и все развернулись в сторону шума. Оливер, потрясая кистью и дуя на пальцы, стоял возле бурлящей на плите кастрюли и болезненно морщился. Исходящая паром крышка валялась на полу рядом. — Что такое? — всполошился Семён, подлетая к нему. Схватил за травмированную конечность и бегло оглядел. — Так, ну это обычный маленький ожог, — со знанием дела поставил он молниеносный диагноз и утешил, похлопав по плечу: — Ничего страшного, до свадьбы заживёт. Как тебя угораздило? Шуруй в темпе к раковине и подержи руку над холодной водой, — он подтолкнул пострадавшего в нужном направлении. Оливер, в который раз отчаянно жалея об отсутствии палочки, понуро поплёлся, куда сказали. Резко повернул кран и подставил пульсирующую от боли ладонь под прохладные струи. Стало действительно гораздо лучше, и он смог наконец разжать плотно стиснутые зубы, выдыхая с облегчением. — Да что ж у меня сегодня не кухня, а прямо травмпункт какой-то, — проводив его взглядом, жалобно запричитал Семён. — Что вы такие бестолковые, парни? Без ножа меня режете! Один Гаррик здесь — нормальный, — возвёл он хвалебную оду, отдавая должное мастерству своего фаворита. — Всё как надо делает, аж душа радуется. И следить за ним не надо, как за дитём неразумным, не то, что за вами, олухами. Берите с него пример, а то стыдоба, — усовестил остальных. Парни, все как один, угрюмо засопели, кидая на Гарри осуждающе-завистливые взгляды. Тот и бровью не повёл, невозмутимо продолжая шаманить над загадочным варевом на плите. — Нет, всё, попрошу больше вас, таких неумех, одновременно в дежурство не компоновать, — продолжал на ходу разоряться Семён, кружа бешеной пчелой по своему царству и успевая делать, казалось, не меньше шести дел одновременно, словно Юлий Цезарь какой(1). — А то от вас и так толку мизер, так вы ещё и кухню мне разгромите, да и сами калеками, не ровён час, станете! — Он с укором уставился на столпившихся кучкой кухонных мучеников: — Что застыли? Ну, живее же, живее! Как сонные мухи! Прямо беда мне с вами, ребятушки... <empty-line> В комнату к концу дня парни явились совершенно никакими от усталости. Андрей, посмеиваясь и качая головой, помог заклеить пластырем Марку сильно порезанный палец, который то вроде чуть подживал, то вновь начинал кровоточить, а Оливеру перебинтовал ладонь, покрытую довольно живописными волдырями. И всё допытывался правды, не в силах понять, как же их угораздило. Но новоиспечённые «инвалиды» дружно молчали, как партизаны, и ни один, ни второй так и не признались, что сегодня состоялся их кулинарный дебют, а до этого они кухонные приборы в руки брали исключительно для приёма пищи. Нет уж — с них хватило и того позора, которого они натерпелись у Семёна, хотя сам колоритный властелин кухни обоим вполне даже понравился. * * * Оливер быстрым шагом шёл по коридору, торопясь в свою комнату, и досадливо хмурился. Как можно быть таким растяпой — пойти в библиотеку и забыть свою тетрадку для записей! Болван. Несколько последних дней были абсолютно сумасшедшими, и вот в кои-то веки выдалось свободное время, когда можно позаниматься спокойно, а он так ступил и теперь вынужден мотаться туда-сюда (тоже не ближний край, между прочим!) по этим запутанным казематам. Погруженный в свои мысли, он резко распахнул дверь да так и остолбенел на пороге, потрясённый необыкновенным зрелищем: почти голый, в одной футболке и носках, Макс прижимал к кровати Андрея в столь же расхристанном виде — рубашка полурасстёгнута и перекособочена, спущенные штаны с трусами болтаются где-то в районе щиколоток — и тёрся о него всем телом, что-то бормоча и перемежая слова поцелуями. Тот, прикрыв глаза, отвечал, сладко постанывая при этом. Оливер машинально отшатнулся, ступая обратно в коридор. Увлёкшиеся парни ничего не заметили, а он молниеносно прикрыл дверь, оставив маленькую щёлку, и замер на месте. Конечно, он прекрасно отдавал себе отчёт, что подглядывать нехорошо, то есть ужасно, особенно за таким личным, но не подглядывать, когда всё настолько притягательно и крышесносно... Нет, Оливер, к стыду своему, признался, что уже не сможет просто уйти. Гриффиндорская совесть слабо дёрнулась в предсмертной судороге и затихла, сражённая наповал, а он продолжал во все глаза наблюдать за разворачивающейся перед ним картиной. — Макс... ты долбанулся... Сейчас же эти придут... — Не придут, — губы жадно шарили по шее, спускаясь вниз, на ключицы под вывернутым наизнанку воротником рубашки и грудь. — Они на тренировке. — Оливер не на тренировке. — Брось! Он в библиотеке завис, его теперь до отбоя оттуда ничем не выковыряешь, ты же знаешь. Ботан ещё похуже Бени. — Блядь, но... — Да заебал ты меня. Давай уже! — Идиот... застукают же... — И похуй, — возбуждённо прошептал Макс в чуть приоткрытый рот и впился новым поцелуем. Андрей сдавленно замычал, машинально обхватывая его локтем за шею и притягивая к себе. Макс распалённо выдохнул и, окончательно содрав с друга рубашку, тут же присосался к маленькому, аккуратному соску. Андрей протяжно застонал, подаваясь телом вперёд, навстречу явно умелым губам. «Интересно, а Флинт... он бы стал так делать?» — пронеслось у Оливера в голове, пока он, намертво влипнув глазами в улётную сценку, застыл за дверью на своём наблюдательном посту. — ...Ты же обещал, — беспомощно хрипел тем временем Андрей, ёрзая по кровати и пытаясь свести ноги, — обещал, что я тебя трахну... — Трахнешь, Андрюха, — согласился Макс, не обращая внимания на его жалкие попытки. Наоборот, положил ладони ему на колени и развёл, будто в насмешку, ещё шире. — Трахнешь, когда захочешь. Разговаривали парни по-русски, и Оливер мог понимать только отдельные слова, но это и не требовалось — откровенные действия случайно застуканных им друзей были куда нагляднее любых слов. Член в штанах моментально набух, да так крепко, что это почти причиняло боль. — ...Я хочу-у... — Не-а, — Макс неожиданно лучезарно улыбнулся, проводя рукой по белой, практически безволосой груди своего парня. — Ты не хочешь меня трахать. Ты хочешь, чтобы я трахнул тебя. Скажешь, нет? — он наклонился, проводя языком по прижимающемуся к животу члену. — Ч-что же ты де-елаешь, сволочь, — коротко всхлипнул Андрей, зажмурившись и кусая губы. — Ох, бля-ядь... Сука ты, Макс! — Именно, — невозмутимо подтвердил тот, отрываясь от своего занятия и выпрямляясь. Сплюнул на ладонь, размазывая слюну по члену, и вдруг схватил Андрея за щиколотки, резко дёргая... Пара стремительных движений, пара рывков — и вот уже его партнёр стоит перед ним на четвереньках, упираясь лбом в скрещенные запястья. Макс удовлетворённо кивнул и провёл влажным членом по ложбинке между ягодиц, упираясь в анус, но не торопясь проникать. Андрей мучительно застонал и заелозил задницей. Макс наклонился вперёд, припадая к пылающему уху, видневшемуся из-за локтя — лицо Андрей спрятал, тяжело дыша в подушку. — Ну почему ты никак не признаешься, что тебя это заводит? — тихо зашептал Макс, почти касаясь губами мочки. — Ты же кайфуешь, Андрей. Тебе больше всего на свете нравится, когда я тебя трахаю... м-м?.. Ну, скажи? Ты ведь хочешь? Мой член. В себя. Андрей гортанно застонал. — Нравится, нравится, доволен? — проскулил негромко и расслабился, капитулируя. — Давай, пожалуйста, ну же! — он длинно выдохнул, не поднимая головы и явно плохо уже соображая. — Сука-а... — Да, я сука, — не стал спорить тот. — И сволочь, ты же знаешь. Зато твоя. Личная, — смешок. — А теперь попроси свою сволочь хорошенько выебать тебя. — Пошёл ты, — невнятно отозвался тот, просовывая руку вниз и начиная дрочить. — Ага, пошёл, — выдохнул Макс, снова приставляя изнывающий от нетерпения член к податливо раскрытому входу, и под громкие вздохи, всхлипы и жалобные вскрики окончательно потерявшего всякое самообладание Андрея медленно погрузился внутрь... * * * Это было так... завораживающе. Оливер, глядя на разгорячённые тела, чувствовал всё большее и большее возбуждение. Острое, иссушающее. Не отрывая жадного взгляда от забывшей про всё на свете парочки, он с силой вцепился зубами в ребро ладони, чтобы ненароком не выдать себя случайным стоном, а вторую руку не раздумывая сунул в трусы, обхватывая распирающий от возбуждения член и начиная сосредоточенно водить по нему пальцами, дыша всё чаще и быстрее. Андрей в комнате вскрикнул и выгнулся, и Оливер едва удержал себя от того, чтобы неосознанно не повторить за ним. Макс двумя руками стремительно раздвинул своему партнёру ягодицы и сделал несколько резких глубоких толчков, а потом схватил его за плечи, вынуждая слегка отклониться назад, насаживая так глубоко, как только возможно, и замер, вскинув голову и сыто урча. Сжав зубы так, что едва не прокусил ладонь, Оливер вытянулся в струнку, закатил глаза и тихонько всхлипнул. Потом почувствовал влажную липкость на пальцах и наконец пришёл в себя. Быстро глянул вниз, судорожно выдернул из штанов руку. «Сучья мать», — выругался мысленно, отступил на шаг назад. Аккуратно и тихо, стараясь остаться незамеченным, притворил дверь в спальню и опрометью кинулся в туалет. Пока он кое-как пытался очистить себя и одежду от последствий своего нездорового любопытства, мозг бешено обрабатывал в голове информацию. После разговора с Андреем тогда, неделю назад, Оливер, как ни странно, смог внять его совету и действительно успокоился. Это оказалось даже не так уж и сложно — нужно было только постоянно помнить, что теперь не Флинт должен выбешивать его, а наоборот. Мысль о том, что он строит планы по завоеванию своего лютого врага («бывшего врага», — поправил себя Оливер), уже не вызывала ни паники, ни ужаса. Он просто смирился с данным фактом, оставив нелепые — вот уж точно девчачьи! — переживания в стороне. Да — его тянет к Флинту, и что? Раз тянет, то и быть посему. Отрицание очевидного — что может быть глупее? Этим всё равно ничего не добиться, только нервы зря тратить да себя окончательным придурком показать. Но сразу кинуться в объятия змеёныша он, разумеется, тоже не мог — сначала надо, чтобы тот его зауважал и начал считать равным себе. Ведь сейчас он для Марка — вроде капризного ребёнка. И Оливер, увы, во многом сам поспособствовал созданию такой репутации. Если это не изменить — он навсегда останется для Флинта не мужиком, а эпатажной слезливой девочкой из тех самых сериалов, которые упоминал тогда Макс. На худой конец — избалованным мальчиком для потрахушек, которого можно болтать туда-сюда: нужен — раздвинь ноги, нет — пошёл на хуй, будешь нужен — позову. Оливера это, разумеется, не устраивало, и он намеревался исправить ситуацию в самое ближайшее время. Поэтому, как бы ни хотелось (а несколько минут назад, за наблюдением необычайно волнующей эротической сцены, ему очень хотелось, да), но пока к Флинту лезть нельзя. Сначала он подготовит почву. Оливер ухмыльнулся, выкидывая испачканные спермой обрывки туалетной бумаги в урну. Секунду подумав, отправил туда же свой предварительно смоченный водой в умывалке клетчатый платок, который приобрёл теперь, после столь оригинального использования, весьма плачевный вид. Потом натянул штаны и как ни в чём не бывало пошёл в комнату, нарочито гулко топая ногами, чтобы предупредить кого надо о своём приближении и не застать врасплох за неподобающим занятием. ____________________ (1) Гай Юлий Цезарь — древнеримский государственный и политический деятель, полководец, писатель. Все античные авторы признают энергичность диктатора, способность быстро реагировать на изменение ситуации и оперативно вносить изменения в план, что неоднократно проявлялось в битвах. Широко известно свидетельство Плиния Старшего о том, что Цезарь мог одновременно читать, писать и надиктовывать четыре разных письма своим секретарям.