The Road to Crying Lightning

UK. Greater Manchester. Manchester. 2001

What if this storm ends? And I don't see you As you are now ever again The perfect halo of gold hair and lightning Sets you off against the planet's last dance Just for a minute, the silver forked sky Lit you up like a star that I will follow But now it's found us like I have found you I don't want to run, just overwhelm me Snow Patrol – What If This Storm Ends

Они встречаются на станции снова. В этот раз Алекс замечает нескладного, высокого Хатчкрафта на перроне еще до того, как поезд останавливается. Тот вышагивает вдоль перрона, важно сложив руки за спиной. Тернер улыбается, потому что в этот раз Тео даже соизволил надеть пристойные джинсы и выглядит почти прилично. Правда, ореол встопорщенных, волнистых волос никак не добавляет ему серьезности, но Алекса это только веселит. - Да ладно, ты что, стоял здесь и ждал поезда? Чувствую себя рок-звездой, дать тебе автограф? Тео обнимает его за шею и кулаком ерошит волосы. - Давай лучше я тебе автограф дам, умник. Они обмениваются еще парой шутливых тычков и привлекают внимание прохожих дружным смехом. Алекс так же с удивлением замечает, что у Тео проколота нижняя губа. Острый черный шип поблескивает в лучах солнца, и теперь это привлекает еще больше внимания к его губам. С трудом Алекс отводит взгляд и гадает, не слишком ли откровенно он пялился. Тео только хитро улыбается, всем видом показывая, что заметил. Тео не может удержаться, берет себе рожок с двумя шариками ванильного мороженного и напускной серьезностью и сосредоточенностью пытается употребить его аккуратно. Хмурится и разглядывает несчастное мороженое со всех сторон, чтобы оно не начало неожиданно таять. Получается не особенно удачно. Затем он будто внезапно вспоминает про Алекса и взглядом указывает на лоток. - О, ну конечно. Нет, меня до сих пор горло болит. Из-за кого-то я, знаешь ли, целую ночь провел на холоде в одной рубашке. Ноябрь на улице, если ты не знал. В подтверждение своих слов Алекс отправляет в рот целую горсть леденцов от кашля. Тео хмурится и внезапно теряет интерес к рожку мороженого. - Слушай, а для чего ты в тот раз вообще меня потащил с собой? - От скуки, по большому счету. Мне не очень нравится там работать, сменщик редкий говнюк, постоянно подворовывает и пытается спихнуть это на меня. - Окей. А провожать меня было зачем? - Потому что я хороший человек, ясно, засранец? Вот и весь ответ. Хорошие люди не бросают тех, с кем напились вместе. Мы в ответе за тех, кого напоили. Тео сдавленно смеется и пачкает щеку мороженым. Ну что за косорукий кретин. - Чего ты так смотришь? – Тео пытается языком достать капли ванильного сиропа из уголка рта. Алекс совершенно по-идиотски восклицает: - Ты на помоечного кота похож. У тебя хоть руки чистые? Тео покивал, увлеченно облизнул пальцы, затем ладонь, вязкие струйки тянулись по рукам быстрее, чем он успевал их слизать. И это одновременно раздражает и почему-то возбуждает. Как гнетущее, искристое напряжение после передозировки кофеина. Алекс ощущает это странное, пульсирующее наваждение и только собирается разразиться тирадой на тему ущербности Тео, когда тот попросту сует пальцы испачканные пальцы в рот. Он, наверное, и не задумывается, как это выглядит со стороны. Для Алекса эта секунда тянется вечностью – он не может оторвать взгляд от того, как тот плавно слизывает мороженое, как его губы мягко сжимаются вокруг пальцев. Он может выдохнуть под нос только сорванное, жалобное: - Бля… Ну… Бля. Тернера охватывает такое неимоверное раздражение, что он готов с кем-нибудь подраться, вот прямо сейчас, сию секунду. - Тео, высунь руки изо рта, ради всего святого. Пожалуйста. Выводит из себя. Хатчкрафт округляет глаза, но слушается. Алекс злится сам на себя, какого черта он разглядывает Тео так, будто в этом состоит смысл жизни. Как будто в этом вообще есть, какой то смысл! Какое ему дело до того, что тот пачкается, как криворукая малолетка? Какого черта он вообще приперся сюда, в самом деле? Он разглядывает профиль Тео и пытается ответить себе, и не хочет признавать, что этот неуклюжий, глуповато выглядящий рэпер-самоучка ему и правда нравится. Он, конечно, заноза в заднице, но с ним вполне интересно проводить время. Ему кажется, что он играет с огнем. Этот мудак вызывает в нем какие-то неконтролируемые эмоции. Они идут вдоль железной дороги. Воздух наполнен запахом яблок в карамели со станции. В осенних солнечных лучах вьются рыжие и красные листья. - Чем займемся? Есть у вас хоть что-нибудь, кроме несчастного кинотеатра? Нас туда все равно не пустят, как ни крути. Тео смущенно разводит руками: - Выставка современного искусства?.. - Ладно, помнишь, я неудачно пошутил, на тему Манчестера? Забираю свои слова обратно. Или ничего, или выставка современного искусства. Как тут не начать пить. Алексу приходится уклоняться от стремительного тычка Тео. - Полегче с руками! Я не хочу, чтобы ты еще и меня облизывал, - произносит Алекс, и только потом задумывается, как пошло и неуместно это прозвучало. Пошло, неуместно и, возможно, чуточку фальшиво. Поэтому он решает сменить тему. - Ладно, если без шуток, то единственным вариантом времяпровождения вижу вариант приобретения пары бутылочек чудесного лагера. - Каким образом ты собираешься покупать лагер, умник, волшебным? - Ну, я же не такой неудачник как некоторые, правда, Майкл? – усмехается Алекс, пытаясь вспомнить тот набор букв, лишь по стечению обстоятельств оказавшихся фамилией на поддельных документах Тео. - У меня-то цветной принтер имеется. - Господи, до чего ж ты противный мудак. Тео смеется и щурится против солнца. Пытаясь очистить себя от сладких потеков, он снова напоминает Алексу кота, который наелся и теперь умывается. «Ободранного кошака», - мысленно поправляет себя Алекс. - Только подожди, я хоть руки помою. А то весь липну. - Уебок, липнет он, – фыркает себе под нос Алекс. Карта Алекса и правда не вызывает подозрений. Они спокойно покупают две банки пива и направляются в ближайший парк, чтобы не привлекать внимание полицейских. Солнце стоит в зените, когда они только заходят в парк. Под сенью деревьев неприятно тянет холодом и сыростью, под ногами хрустит опавшая листва. Они долго идут вглубь в надежде выгадать место, где было бы поменьше народу. Деревья вокруг смыкаются все плотнее и плотнее, кончается вытоптанная дорожка, им приходится плутать. Алекс тормозит и оглядывается: - Я тебя, блядь, поздравляю, потому, что мы заблудились. Тео только насмешливо улыбается, сверкает глазами и, не говоря ни слова, идет вперед с таким видом, будто точно знает, куда идти. Присмотревшись, впереди Алекс замечает неприметную, скрытую деревьями лавочку настолько потрепанного вида, что можно подумать, будто много лет назад именно вокруг нее и разбили парк. - О, ты просто гениальный засранец, - восхищенно тянет Тернер. Здесь они точно никому на глаза не попадутся. Алекс в штуку пихает Тео, тот оступается, но толкается в ответ. Хватает искры, чтобы зажечь их обоих. Несерьезно, больше чтобы показать характер, но они все-таки дерутся. Сцепившись, катятся по листве, вздымая в воздух фонтаны пыли и грязи. Банки с пивом, давно вывалившиеся из карманов, так и лежат, забытые. Воздух дрожит, звенит, как струна в лучах последнего осеннего солнца. Алекс не знает, насколько происходящее «по-настоящему» для Тео. Для него – по-настоящему. Желание скинуть чертова Хатчкрафта с себя, вмазать – чтобы перестал всезнающе улыбаться, как Чеширский кот. По-другому он не хочет. Кровь ощущается толчками в кончиках пальцев. Жаркая опьяняющая пульсация. Хатчкрафт – легкий, костлявый. Одни острые углы – пальцы, ключицы, плечи, локти и поблескивающий шип в губе - будто набросок чего-то грандиозного, брошенный на середине. Алекс напрягается, пытается столкнуть Тео, и они снова катятся кубарем. Алекс сосредоточенно сжимает зубы, морщится, и все-таки перекидывает Тео спиной на корни дерева, в широкую зыбкую линию солнечного света. У Хатчкрафта на бледном лице просто-таки сияют глаза. Бешеные, блестящие. Слышно, как он сбито выдыхает. Дергается. А потом, улыбнувшись, откидывается назад, раскинув руки. Будто все, потасовке конец - мир. Впалый оголившийся живот под задравшейся курткой ходит ходуном. На нем Алекс задерживает свой взгляд на несколько мгновений дольше, а потом смаргивает. - Сдаешься, засранец? - Да пошел ты, – Тео беззлобно отмахивается, будто это сотый их подобный разговор. – Очень надо. Солнце окончательно скрывается. Небо медленно подергивается иссиня-черными тучами, поднимается сухой, пронизывающий ветер. - Замолчи, а? Однако это был бы не Тео, если бы он откликнулся на такую, казалось бы, искреннюю фразу. Ему вообще немного неловко с таким раздраженным Алексом, поэтому, пытаясь спасти ситуацию, он изрекает: - Зашибись, блядь, пивка попили. Алекс, посмотри, это пятно вообще способно отстираться?.. – он с чрезмерным внимание рассматривает свои грязные джинсы, но все равно пересекается взглядом с Тернером и… Что ж, он хотел спасти ситуацию, но только усугубил неловкость между ними. - Я же попросил помолчать. Не смотря на выброс адреналина, Алекс так и не смог унять кипящее внутри напряжение. Такое сильное, гнетущее изнутри, оно как будто было в силе разорвать его напополам. Заморосил слабый дождь, Тео покрутил головой, в поисках ориентиров для обратной дороги, как-то неуверенно махнул рукой в сторону прогалины между вязов. В вышине загремело, дождь усилился и, как это часто бывает осенью, за пару коротких мгновений превратился в неистовый, ледяной ливень. Она оба вымокают за считаные минуты. Чертыхаясь, они наперегонки мчатся к просвету между деревьями. Но вместо дороги попадают на незнакомую поляну, посреди которой высится одинокое дерево. Огромный, невероятных размеров дуб, с такой густой листвой, что даже трава в его тени выглядит совсем жухлой. Один среди поляны, с кроной почти идеально-круглой формы. - Пойдем под дерево. Там хоть более-менее сухо. По такому дождю мы все равно не найдем дороги назад, не видно ни черта. Вокруг действительно темнеет, гром учащается. И вдруг ветки дуба зажигаются вереницей ярких, фиалково-синих огоньков. Алекс на секунду забывает о своей злобе, о страхе заблудиться и умереть здесь, который кусает его изнутри и восхищенно разглядывает эту неожиданную иллюминацию. - Когда-то в детстве я видел такое. Бабушка мне сказала, это фэйри танцуют на деревьях. И если к ним присоединиться, они исполнят любое желание, и прочее дерьмо. Вдруг Алекс с какой-то скрытой злобой пнул ветку под ногами и укутался в куртку плотнее. Тео пожал плечами. - Какие фэйри? Эта хреновина называется «огни святого Эльма». - Ты когда-нибудь закрываешь рот? - Знаешь, раньше и правда, верили, что они приносят удачу. Ты только руки не суй туда, там вольт пятьсот, наверное. Это вообще довольно-таки редкое явление, но во время такой сильной грозы… Дальнейшее Тео помнил рваными картинками, как будто кто-то щелкал карманным фонариком прямо в его голове, выдергивая образы из темноты. Глаза Тернера прищурены так, будто он оценивает что-то неимоверно важное, губы закушены. Тео моргает, его подбородок крепкой хваткой сдавливает чужая рука, он отдаленно слышит злобное шипение: - Да неужели, блять, только так тебя можно заставить замолчать? Алекс близко, слишком близко, оскорбительно близко. Не отпускает подбородок, только тянет к себе, вниз. Единственной четкой мыслью в голове Тео проскальзывает предположение, что Алексу придется, наверное, привстать, чтобы до него дотянуться. Дотянуться для чего? Он не успевает додумать эту мысль. Тернер напористо, жестко, прихватывает его нижнюю губу зубами, тянет, подчиняет. Тео округляет глаза, судорожно хватает Тернера за худые плечи, сжимает, собирается отпираться, но покоряется. И сам себе не может объяснить почему. Потому что гормоны, хлещущие изо всех щелей, находят выход? Потому что он и правда этого хочет? Потому что хочет знать, каково это - целовать парня? Все чувства пропадают, он перестает слышать ревущий ветер, все будто уплывает, все, кроме жгучей боли на губах. В чужом дыхании он ловит приторный запах вишневой карамели, у чужих, жестких губ сладковатый, синтетический вкус. Всю оставшуюся жизнь он ни разу больше не сможет спокойно смотреть ни на вишни, ни на любые их производные. Тернер с силой кусает его снова, прижимается сухими, неприятно-жесткими губами, рвано выдыхает. Тео не уверен, хочет он ответить или нет, Тернер не дает ему шанса думать, с напором проводит языком по месту укуса, вызывая в животе Тео волны такой дрожи, что все вокруг меркнет. Тернер ликует, его захлестывает эта разрядка, как будто он нажал на спусковой крючок чего-то огромного, что рвало его на части изнутри. Он почти рычит, восторженно выплескивая свое напряжение в жестокие, сбитые движения. Его трясет от удовольствия, что он все-таки искусает эти чертовы блядские губы. Он не может объяснить себе, зачем это делает, не знает, почему Тео еще не отшвырнул его и не размозжил голову о камень. Он приходит к нехитрой мысли, что хоть в чем-то их желания сходятся. Это дает разрядку им обоим одинаково. И Тео хочется отвечать, хочется продолжать это. В этом касании нет ни капли нежности, нет и намека на ласку. Есть что-то вяжущее, истеричное, грубое, что заставляет Тео цепляться за ремень Алекса, вжиматься в него бедрами, так, что ноги подкашиваются. Все это безумно, гротескно, все это не должно происходить. Все это будто срывает какую-то нелепую печать, как будто они переходят какой-то рубеж, после которого все можно. Мокрая кора противно царапает спину, Алекс напирает, грубо вдавливает его в дерево. Тео приоткрывает глаза, Тернер смотрит на него в упор. Тео не хочет смотреть, не хочет обдумывать, облекать все это в слова. Он боится, что все, что он сможет сказать будет «Пожалуйста, еще». Он боится этой унизительной мольбы. Просто пусть это продолжается. Рука вульгарно давит на затылок сзади, острые, шершавые пальцы пляшут кругами по животу, соскальзывают вниз, и, кажется, оставляют саднящие дорожки ожогов. Некуда дальше. Кровь стучит в висках маршевым набатом, немеют пальцы. Тео не помнит больше ничего четкого, только сбитые образы. Ноюще. Сладко. Больно. Еще. Еще. Пожалуйста. Сука. Запретно, как первая, выкуренная тайком сигарета, как украденный журнал с дешевой порнушкой или нахлынувшее перед рассветом липкое возбуждение. Постыдно, возбуждающе, горячо. Жарче, чем его первый неудавшийся раз, в душной, крохотной спальне одноклассницы, которая глупо кусала губы и все торопила его приходом родителей. У него дрожали руки и колени, развязка наступила через жалких пару минут, он даже не вспомнил, как это было. Зато этот поцелуй запомнил навсегда. Пальцы Алекса на животе не останавливаются, распаляя. Пряжка ремня звякает, Тернер не возится с ремнем, просто истерично выдергивает его из петель одним рваным движением и отбрасывает. Тео шипит, прерывает поцелуй, утыкается лицом в плечо Тернера и повторяет те же манипуляции с ремнем. Пока Тео суетится с его джинсами, Алекс подается вперед к ключицам, шее. Губами чувствует бешеный ток крови. Смыкает зубы у ключицы, на языке остается какая-то солоноватая горечь – вспоминает, как чертов Хатчкрафт облизывал мороженное, это придает его возбуждению какую-то нервную, сладкую ноту. Кожа, пульсирующая над веной, пахнет цитрусами, свежестью, лаймом. Тернер на секунду замирает, в хороводе безумных мыслей вспыхивает одна четкая - этот ублюдок, извивающийся в его руках на вкус, как маргарита. Пьянит. Джинсы соскальзывают ниже, Тео вцепляется в его бедра, остервенело царапает. Тернер выгибается дугой, злобно шипит, втягивая воздух сквозь сцепленные зубы. Не отдавая себе отчета о своих действиях, Тео запрокидывает ногу на бедро Алекса, вжимается ближе, теснее. Молча, сосредоточенно, на пределе сил. Все плывет перед глазами, пьяно, жарко. Выдох - движение его бедер: сильное и резкое. Самое правильное движение, когда все так неправильно, так, как никогда не должно было бы быть. Вдох – холод, ветер на горящих от стыда скулах. Они оба тонут в этом гребаном лиловом свете, в глухом гуле дождя, оба проваливаются куда-то, потеряв голову. Ни один, ни другой никогда не могли ответить на вопрос, как бы далеко они зашли, если бы не случилось того, что случилось. Будто вакуум взрывается прямо здесь и сейчас, миллиарды люмен коллапсируют из ниоткуда в никуда. Дуб, под которым они стоят, на секунду вспыхивает, словно рождественский фейерверк, озаряется ослепительной, бело-голубой лентой от верхних веток до корней. Дерево в прямом смысле взрывается, белая лента за какое-то мгновение расщепляет дуб пополам и он с ревущим треском занимается огнем до самой верхушки. Сначала нет звука, только свет, слишком яркий, чтобы смотреть. А потом приходит грохот, такой сильный, что все внутри на одно короткое мгновение останавливается. Их осыпает лавиной искр пополам с горящей и тлеющей листвой, воздух наполняется запахом озона и гари. Трава вокруг тлеет, молнии неистово хлещут по деревьям. Тео немного истерично думает, что то, что происходит вокруг, как будто только что происходило внутри. А еще до него доходит, что они едва не погибли секунду назад. Он холодеет от мысли о том, что только что чуть не умер, со спущенными штанами, в объятиях парня, которому яростно запихивал язык в глотку. Что бы написали на его надгробии? Все это словами не высказать. Все, что он может выдавить из себя: сука, сволочь, ублюдок - как заклинание, сквозь зубы, на постоянном повторе. Он даже не знает, кого ругает, себя или Алекса. Ощущение припухших губ и вид расцарапанного острым пирсингом подбородка Алекса надолго врезаются в память. Того, что случилось, не изменить. Нельзя повернуть вспять, нельзя стереть из памяти. Он ведь не такой, верно? Он нормальный, ему нравятся девушки, он не поганый гомик, нет. Но он черт подери, делал это, он хотел этого, ему это понравилось. И у него впереди целая вечность, чтобы выяснить, хотел ли он этого по-настоящему или нет.