The Road to Crying Lightning

UK.London.2015

And it took so long just to feel alright Remember how to put back the light in my eyes I wish I had missed the first time that we kissed Cause you broke all your promises Christina Perri - Jar of Hearts

Сверкающий тошнотворной серостью, Алекса встречает очередной унылый день. Свет из окна льется именно такого оттенка, от которого пробирает дрожь. Именно тот сжиженный концентрат цвета мутной уличной жижи из грязного снега и мерзлой земли и низкого, аспидно-синего неба. Будто выжимка свежей лондонской слякоти. Отличное, в общем, утро. Алексу не хотелось даже высовывать нос из горы обманчиво-теплых одеял и пледов. Сладко пахнущий уют снежно-белых простыней манил его значительно больше, чем ледяная комната вокруг. Он дотянулся до ноутбука на тумбочке и успел продрогнуть, всего на минуту покинув теплый кокон одеял. Пора завязывать с американской привычкой спать без одежды, в климате Лондона этот фокус грозил минимум легким обморожением. Он вспомнил, что Ник просил его почитать новости о себе за последнее время. Поисковик услужливо предоставил ему целый веер видео разной степени свежести и пару интервью. Одно хуже другого. Invoice me for the microphone Твою же мать. Его начало мерзко подташнивать от отвращения. Как было можно так надраться? Нет, его интересовал даже не вопрос «как», он прекрасно понимал, каким образом он это сделал. Зачем было так надираться? Он даже не мог определить, где была начальная точка этого длинного марафона до дна бутылки. Утро, которое испортил Хатчкрафт, просто стало отправной точкой для осознания глобальности наступившего апокалипсиса. Ему хватает получаса, чтобы восстановить в памяти большую часть событий. Где и как именно он отлично проводил время. Он дал себе зарок больше никогда в жизни не смешивать успокоительные и алкоголь. Он уже собирается выключить ноутбук и вернуться в сонную негу, когда взгляд цепляется за папку с фотографиями на рабочем столе. Он открывает ее и листает старые фото, это немного успокаивает. Ровно до тех пор, пока он не натыкается на одно фото, такое старое, что он даже не знает, как вообще не удалил его. Алекса. Воспоминания обрушиваются лавиной. Он плохо помнил, как они начали встречаться. Вот он видит ее впервые, впервые замечает эту едкую улыбку, впервые целует. И вот уже зубами стаскивает с нее чулки и грубо берет где-то на задворках очередного клуба. А вот они уже живут вместе. Картинки мечутся, как оборванная лента старого кино. У него чувство, что болеть уже нечему, но болит. Бывают фантомные боли в душе? Может ли болеть пустое место? Она ведь не оставила после себя ничего. О нет. С хрустом, со скрежетом вытащила изнутри все живое и сломала. Жизнь с ней была похожа на маятник – от экстаза до суицида за одно тающее мгновение. Он сбился со счета, сколько раз они оба хлопали дверьми и уходили друг от друга в ночную тишину. Не помнил, сколько раз после этого находили губы и тела друг друга так страстно, словно пытались удушить этим скребущихся на душе кошек. Он старательно вырывал из памяти и хорошее и плохое, все, что хоть как-то напоминало ее. И в итоге у него почти получилось. Он почти забыл. Но то, как они расстались, он помнил очень хорошо. До каждой детали. Ярче всего он помнил момент, когда он понял, что потерял ее. Нет, этого он точно не забудет никогда. Он окунается в воспоминание, как в гротескный кошмар, все так ярко, что он почти чувствует это кожей. Она похожа на сладкий, подтаявший пломбир – податливо льнет к нему и мягко млеет в его объятиях. Ему нравится растирать крохотные капли воды по ее телу, нравится запах ее разгоряченной после душа кожи. Она пахнет карамелью и дыней, маняще и тонко. Она как прозрачный, бодрящий бриз среди лос-анджелесского зноя. Он целует ее мягко и бережно, устало гладит, уложив голову на живот. Она согревает его изнутри, просто лежа рядом и перебирая его волосы. Безмятежно. Как давно они просто так лежали, не говоря ничего, наслаждаясь обществом друг друга? Он уже тогда знал, что их чувства понемногу стынут. Кончаются испытательные сроки друг друга – все карты уже на столе. Но в этот момент он об этом не думает. Он улыбается, едва касаясь губами ее живота. В запахе ее кожи он чувствует что-то новое. Что-то чужое и, в то же время, чертовски знакомое. Что-то такое, что раздражает его сразу же, с первого вдоха, с первой секунды, как только он почувствовал эту ноту. Он чувствует себя так, словно пришел домой, а там похозяйничал кто-то неизвестный. Не то чтобы заметно, не очень бросается в глаза, но, почувствовав, уже нельзя перестать об этом думать. Как сраная заноза в заднице. Все это заставляет его покрыться мурашками и оцепенеть. Он чувствует среди запаха сладостей и геля для душа едва уловимый, почти соскобленный с тела запах апельсинов и корицы, горечь кардамона. Ему перехватывает дыхание. Он прижимается носом к ее животу, груди, шее. Она покрывается мурашками и игриво изгибается, принимая это за прелюдию. На шее, за ухом, запах сильнее всего и не смешан с другими ароматами. Рядом, под волосами, изогнутое розовое пятнышко, едва заметное, едва видимое. Это вполне может быть укус насекомого или последствие неудачной позы во сне, это может быть раздражение, это может быть, черт дери, что угодно. Но он чувствует, как что-то разрывается внутри, сворачивается тугим комком и дробит его внутренности. Потому что он волосками на коже чувствует, что это такое. Он встает с постели так, словно продирается через липкую паутину. Все тело будто затоплено ледяным свинцом. Она приподнимается на локтях, встревоженная, возбужденная: - Ал? - Мне нужно немного подышать. Что он мог ей предъявить? Ты пахнешь одним гребаным подонком, которого я когда-то знал. Так явственно и сладко им пахнешь, что я почти уверен, что ты с ним спала, и одна мысль об этом меня уничтожает. Откуда я знаю? Потому, что сам едва с ним не переспал. И этот чертов запах я не перепутаю ни с чем, и он единственное мое доказательство твоей измены. Какого черта? Это может быть запах из кондитерской или пробник новых духов. Апельсины и специи – не самое редкое сочетание на свете. Не может же быть только одного человека на свете, который пахнет именно так. Только есть именно в этом сочетании что-то такое, что он даже не может идентифицировать как запах чего-то конкретного. Просто пахнет гребаным Хатчкрафтом, и все тут. И все. Он знает это так же точно, как безошибочно распознал бы запах свежего хлеба или скошенной травы. Говорят, не нужно совать дерьмо в рот, чтобы понять, что оно невкусное, а Алексу не нужно видеть Хатчкрафта, чтобы узнать, что он бывает в их квартире и… И что, «и»? Трахает его девушку? Проходит неделя, пока Алекс понимает, что этот запах становится третьим в их паре. Он пытается убедить себя, что не слышит его, но у него не получается. Он чувствует это присутствие физически. Этот запах на ее одежде и белье. На постели. На простынях, на которых они занимаются любовью, он чувствует, блядь, апельсины и кардамон. Он почему-то явственно представляет это, представляет их двоих, и думает, что она так же извивается и стонет, кусая губы, под кем-то еще, тянет руки к другому, кому-то царапает бедра, выстанывает не его имя кому-то на ухо. «Кому-то», он все еще пытается убедить себя, что это не Тео. Но даже одна эта мысль уничтожает все его возбуждение напрочь, и в запале страсти он гаснет за какую-то минуту. Он чертыхается и откатывается, не говоря ни слова. Ждет упреков, обвинений и даже готовиться язвить в ответ. Но не происходит ничего. Она мягко целует его в плечо и мурлычет на ухо что это не беда, что он просто слишком устал и уходит в душ. Он вымещает злобу на подушке и швыряет ее изо всех сил в стену. Нелепость, так обеспокоиться из-за такой мелочи и так себя накрутить. Так приревновать просто из-за запаха. Это несерьезно. Он слушает шум льющейся воды и разглядывает потолок, постепенно успокаиваясь. Его взгляд привлекает солнечный блик на потолке. Причиной оказывается небольшой серебристый предмет, прямо на ковре, под столом. Зажигалка. Только не его. Ему всегда было жалко тратить деньги на дорогие зажигалки, учитывая, как часто он их терял и забывал, где попало. Он сжимает нагретую солнцем стальную коробочку в пальцах и уговаривает себя не переворачивать ее. Пожалуйста, пусть он ошибается, пусть это плод его больного воображения, порождение паранойи. На серебристо-стальном боку глубокая черная гравировка изящной антиквой: «Т.Д.Х.». Сраный пижон. Это уже слишком очевидно, чтобы отрицать. Что Тео испытывает, когда имеет ее? Торжество? Отмщение? Тогда его даже кольнула нелепая мысль, что Тео может и не знать об их отношениях. Как же. Слишком удачное совпадение. Ведь в мире нет больше женщин, которых мог бы обольстить Хатчкрафт, кроме его девушки. Алекса захлестывает волна такой ярости, что он не может ее сдержать. Ебаный Хатчкрафт приходит в его дом. И трахает его женщину. На его постели. Он стискивает кулаки так сильно, что ногти вспарывают кожу ладоней. Пока она плещется в душе, Алекс мечется по квартире как ошалевший от валерьянки кот. Он чувствует, как бешено колотится его сердце, и ему не хватает воздуха. Он открывает рот, не в силах вдохнуть через нос, легкие сводит судорога. Она стоит в дверном проеме, обтирается полотенцем и сияет улыбкой. Ему начинает казаться, что даже сейчас она благоухает злосчастным цитрусом. - Ал, тебе плохо? Алекс? Посмотри на меня… Алекс?.. - Давно ты купила себе новые духи? Я не замечал. Его голос дрожит, он чувствует, что у него дергается глаз. Она выглядит испуганной: - Я не… О… Алекс, я не понимаю, о чем ты. - Ты насквозь пропахла чужим одеколоном. Чужим мужским одеколоном. Не только ты, но все здесь. Знаешь, это очень мило с твоей стороны. Очень мило, что вы не трахались в ближайшем мотеле, а здесь. Именно для этого нужен общий дом, дорогая. - Ал, что ты несешь? Как же она хороша, когда лжет, святые небеса. Будь она кошкой, она бы хлестала хвостом, он уверен. Он почти любуется. - Скажешь, кто этот счастливчик? Или мне стоит подождать неделю, пока это появится в газетах? - Алекс, это бред! Ты решил, что я тебе изменила, просто потому что поменяла духи? Ты в своем уме? - О-о. В своем. Тогда, это тоже твое, верно? На его развернутой ладони злосчастная зажигалка, ее взгляд меняется за считаные секунды. Весь напускной гнев будто смывает потоком воды. Он ведь всегда знал, когда она лжет, с первого фальшивого полутона в голосе. Она закусывает губу, набирает воздух, чтобы начать оправдываться. Он перестает ее слышать. Все застилает вата, он только видит, как она жалостливо кривится, и как открываются ее хорошенькие лживые губки. Он одевается так быстро, как позволяют трясущиеся руки. Его бьет дрожь, такая сильная, что приходится стиснуть зубы, чтобы не стучали так громко. Серый асфальт, палящее солнце. Он приходит в себя на пешеходном мосту над кипящей магистралью, усаживается на бетон и просто пялится на закат. Тогда все снова пошло прахом. Все всегда идет прахом, и всегда связано с Тео. После этого был глубокий, безграничный провал в темноту. Он не может даже примерно сказать, сколько времени это заняло. Не меньше полугода он просто потерял из жизни так, словно их никогда не существовало. Несколько раз в горячке он собирался пойти и пристрелить Хатчкрафта, и положить на то, сколько ему за это дадут. Ярость вскипала волнами, пока все не отмерло в один момент. Он смирился. Да, ключевое слово – смирился. Ему никак не могло уложиться в голову, что Тео мог так поступить на самом деле. А потом вдруг внезапно понял. А почему он не должен был так поступать? Они же ненавидят друг друга. Даже удивительно, что этого не произошло раньше. Самое смешное, что Тео он почему-то перестал винить со временем, а вот даже упоминание имени Алексы до сих пор вызывает в нем болезненный отклик. После смирения он начал осознавать хоть что-то вокруг. И появилась Ариэль. Искристая, кружащая голову, как шампанское. Появилась с жарким, феноменальным летним зноем, невыносимо желанная, как глоток лимонада со льдом. Она мягко влилась в его жизнь волнующим водоворотом радости. Рядом с ней было спокойно и хорошо. Каждое утро, просыпаясь с ней, он ждал подвоха, отката маятника в сторону разрушения. Но ничего не происходило. Он перестал волноваться, перестал ждать удара, начал получать удовольствие. Она исчезла так же мимолетно как появилась, растаяв, как рассветная дымка, именно тогда, когда его раны достаточно затянулись. Ни раньше, ни позже. Будто понимала без слов. И он был даже немного счастлив этому, она была слишком хороша, с ней приходилось быть деликатным и ласковым. Нельзя ломать что-то прекрасное, просто потому что ты моральный калека. Но отрицать трудно, с ней он стал лучше. Алекса будоражат эти воспоминания. Он вдруг чувствует себя слабым и ему хочется отпустить все это и развеяться. Он не колеблется ни секунды, когда звонит и наиграно бодро говорит: - Приедешь? Конечно, он приедет. Это ведь Майли. Никогда не подведет. Он появляется в дверях, сияя улыбкой и благоухая морем и хвоей, с бутылкой чудесного коньяка. Непринужденно шутит и заставляет забыть обо всем на свете. Так приятно просто не думать ни о чем. С Майлзом всегда просто и понятно – никаких сложностей, никаких подвохов и словесных перепалок. Можно расслабиться и качаться на волнах безмятежного удовольствия. Не нужно думать и отдавать себе отчет ни о чем. Не важны глупые разговоры и встречи последнего времени, не важны постыдные сны, одно упоминание которых воскрешает внутри неприятное жжение. Беседы тянутся. Алкоголь расслабляет. Алекс нахально ложится вдоль дивана, вытягивает ноги и укладывает голову Кейну на колени, не спрашивая разрешения. Алекс не придает значения тому, как тот заметно напрягается и легкому недовольству на его лице. - Майли, – Алекс растягивает имя на языке и елозит по коленям Кейна, укладывая голову поудобнее, – что со мной происходит? А? Знаешь, я недавно так страшно надрался, что не помню события двух недель, не меньше. Можешь представить вообще? Черт. Звучит еще хуже, чем есть на самом деле. – Лед в бокале звенит на фальшивой ноте, когда Алекс осушает его до дна и возбужденно повышает голос. - Я постоянно прокручиваю в голове тот момент, когда очнулся, а передо мной сраный Хатчкрафт. Ну, то есть, я и так постоянно о нем думал в последнее время, но старался выбросить это все подальше. А тут он, воплоти, и рожу такую кривит. И все, что я так долго строил в голове, посыпалось, как хуев карточный домик. Не могу успокоиться. Алекс прикрывает глаза, не замечая, что тишина затягивается. Он вздыхает, продолжая: - И кроме как тебе и рассказать-то некому, не поймут. Один ты знаешь все это. - Алекс, – Кейн вдруг заходится неестественным смехом и смахивает с глаза воображаемую слезу. - Серьезно, это настолько бесконечно жестоко, что даже не больно. Я и вообразить себе не могу, что еще более безжалостное ты бы мог сделать в отношении меня. Что еще расскажешь? Алекс приподнимается на локте и прикусывает губы, его тон сбивается, и он нервно тараторит: - Майлз... Майли… Я же не думал. Послушай. Я думал, все в прошлом. Мне казалось... Ты больше не... У него пересыхает в горле, голос срывается. Кейн качает головой и перебивает: - А ты?.. Алекс, ты говоришь мне про чувства, которые разрывают тебя больше десяти лет. Все эти ваши страсти, бесконечные схлестывания, нескончаемые беседы, полные яда. Я уж не знаю, что там между вами происходило и происходит до сих пор, это не мое дело. Но я чем хуже? Моя душа не меньше твоей. Это даже иронично, что я тоже не знаю, как избавиться от этого. Знаешь, я ведь думал, что пережить не смогу, когда тебе хватило смелости признаться... – он сглатывает, слова явно даются ему тяжело. – В том, что у тебя к нему. Но пережил. А ты или кайфуешь, каждый раз вонзая нож в больное, или просто и правда не замечаешь того, что творишь со мной. Я даже не знаю, что хуже, Алекс. - Майлз, я… - Сожалеешь? Проехали, – Кейн приподнимает бокал на уровень глаз и недовольно смотрит на просвет. - Уже и правда хватит. Мне так точно. Скрежещущее напряжение занимает пространство в комнате, вытесняет воздух из легких и давит. Туже и туже. Слова застревают в горле. А ведь это, черт подери, правда. Он, Алекс, мать его, Тернер, гоняясь за своим личным призраком прошлого, просто не смотрел вокруг. Он ведь даже не догадывался, насколько долго это будет длиться. Не думал о том, что делает, как поступает, и, главное, с кем поступает. Отрезвляет не хуже ведра ледяной воды на голову. - Да, ты прав. Прости. Бокалы остаются на столе полупустыми. Кейн уходит в напряженной тишине, слышен только шелест шерстяного пальто. Алекс пытается побороть удушающее чувство стыда и подобрать хоть какие-то правильные слова. Он так и стоит в дверном проеме, провожая друга взглядом, смотрит в одну точку, пока шаги удаляются на несколько лестничных пролетов вниз. - Майли! Стой, – он в несколько прыжков преодолевает пролет. Кейн поднимает глаза на него и молча смотрит. Алекс выдавливает из себя одно единственное слово так, словно оно покрыто крючками и рвет ему глотку, пока он говорит. Он хрипит и выдыхает почти шепотом, - Прости. Кейн не отвечает и так же молча уходит. Алекс вяло тащится домой, падает в кресло и глазеет в окно, прокручивая в голове все в очередной раз. Пора бы уже изгнать своих призраков. Все эти миллионы разговоров, десятки тысяч взглядов, сотни вздохов. Алекс открывает галерею в телефоне и, колеблясь несколько секунд, удаляет последнее видео, которое записал еще до удара в запой, в порыве злобы и стараний все упорядочить. Оно и было его попыткой привести в порядок собственные мысли, но на деле только ухудшила положение. Разбередила все раны так глубоко, что пришлось утихомиривать их насильно. И привело к тому, к чему привело. Он снова напомнил себе не смешивать успокоительные с алкоголем. Какой смысл в признаниях, которые он никогда не покажет Тео? Не будет никакого порядка. Ни в голове, ни в жизни. Вполне очевидно, что сам он проблему решить не сможет. С этим нужно что-то делать. Нельзя в очередной раз бросать все на самотек. А вообще, оглядываясь назад, осознавал ли он до этого, что даже все его девушки внешне напоминают Тео? Поджарые, длинноногие брюнетки, с невыносимо острыми скулами. Твою мать, это настолько перебор, что даже в голове не укладывается. Он ничего не может с собой поделать и криво улыбается – да неужели этот мудак настолько похерил его психику и запал так глубоко, что он даже женщин себе подсознательно выбирал похожих на него? Святые небеса. Он вдруг отчетливо осознал, что это ведь и правда очередной виток их долгой пляски на битом стекле. Все это набирает обороты, только время уходит, и было бы неплохо хоть как-то, наконец, прояснить, что между ними творится. Только нужен повод поговорить. И повод ведь есть – они до сих пор собачатся за пьяные сообщения, которые Алекс настрочил Тео в порыве тоски. Он нервничает, беря в руки телефон, почти в самом конце телефонной книги обнаруживается пропущенный звонок от Тео, на который он даже не стал отвечать. Алекс кликает на вызов, без какой либо надежды на ответ. Но на той стороне щелкает звук соединения и тишина. Алекс зачем-то поднимается на ноги – будто это может придать уверенности его голосу: - Хатчкрафт? Подожди, не бросай трубку. Подожди! Тео. Тридцать секунд и отключай – слушай, я вспомнил. Смс. Ты уделишь мне несколько минут? Мне стыдно, что так вышло. Пожалуйста?.. Тео отключается. Алекс без сил падает в кресло – нет, конечно, ничего удивительного. Все справедливо, но, черт подери, он почти поверил, что все получится. Почти поверил в то, что это судьба. Телефон вибрирует коротко и мягко – смс. Адрес. И короткое «У тебя полчаса». Он не знает, что будет говорить, когда они встретятся, как будто это вообще возможно – вспомнить, эти чертовы сообщения. Алекс натягивает пальто и сбегает по ступенькам так быстро, словно ему снова пятнадцать и они вот-вот должны встретиться впервые. Ну и что, что он не помнит. Соврет. Выкрутится. Крохотная ложь, маленькая ложь, ложь во благо. Он ведь всего лишь хочет наладить отношения. Кому может помешать маленькая ложь.