Вечный Рим

На двадцать седьмой день, когда матросы уже не скрывали недовольства, и бунт грозил разразиться со дня на день, вдали показалась земля. Тем же утром небо затянули низкие серые тучи, и начался промозглый тихий дождь. Вендер как раз стоял на шканцах, когда к нему подошёл капитан и сообщил тоном, не терпящим возражений: - Мы причаливаем. Нужны вода и еда, а кроме того, скоро начнётся буря. Вендер скользнул по лицу капитана безразличным взглядом. - Причаливайте,- сказал он и стал спускаться в каюту. Авель неподвижно сидел на постели, слегка согнув колени и опершись о них локтями. Глаза его неподвижно уставились на волны, бьющиеся о маленькое окошко в стене. Вендер опустился на колени сбоку от постели и положил руку на плечо убийцы. Тот не шевельнулся. Вендер провёл ладонью от краешка плеча к шее и добавил вторую руку – разминая затекшие твёрдые мышцы. Глаза Авеля медленно прикрылись, и он тихо застонал. Вендер продолжил нежные, но уверенные движения. - О чём ты думаешь? – прошептал он в самое ухо эдайн. Тот крепче зажмурился и покачал головой. - Авель, твоя очередь, - настойчиво добавил патриций и потёрся носом о выпирающий чуть выше спины позвонок. Авель изогнул шею и прижался щекой к руке, лежавшей у него на плече. - Очередь? – спросил эдайн, не открывая глаз. - Очередь. Я рассказал тебе о себе. Теперь ты. Авель вздохнул. - Я не буду рассказывать о плене, - сообщил он сразу и как-то излишне резко. Вендер уткнулся носом в белоснежную макушку и поцеловал затылок эдайн. - А я спросил о плене? – не получив ответа, он продолжил сам: - Я спросил о тебе. - Я – и есть плен. - Не верю. Авель пожал плечами. - Зря, – он снова посмотрел на море, и Вендер уже решил, что не дождётся ответа, когда эдайн медленно заговорил. - Я родился, когда война уже началась. И я родился семилетним. Нас создавали для войны, но старейшины опаздывали, и модифицировали программы на ходу. Впрочем, это всё не столь важно. Меня учили три года, пока не стало ясно что я и весь мой выводок способны отразить несколько ударов противника прежде, чем погибнем. Тогда нас погрузили в Тере-инта – летающей крепости. Четыре часа мы сидели в тёмном подвале, набитом как бочка селёдкой, а потом нас начали по одному выталкивать из узких дверей. На свободу. Свободой были горящие Помпеи. Тогда я не знал, зачем мы атакуем город. Всё, что нам следовало знать – мы сражаемся за родину. И меня это устраивало. Старейшина, стоявший у двери, произносил короткую молитву. Затем несильно бил мальчишку, стоящего рядом, между лопаток, и тот – как правило с негромким визгом – уходил вниз. Древняя развитая цивилизация эдайн. Мне так сказали. И этого было достаточно для меня. Древняя развитая цивилизация не придумала ничего лучше, чем бросать в пламя пожара детей. Конечно, ведь дети не успели понять, что убивать нельзя. Когда пришла моя очередь, я внимательно вслушался в слова, которые до того казались мне молитвой: - Служи эдайн до последнего вдоха, - сказал он, - и старайся до последнего вдоха служить. Я не вскрикнул. Опалённая огнём земля стремительно приближалась. Крылья раскрылись сами собой в моём первом – и, как оказалось, последнем – настоящем полёте. Воздушные вихри кружились, поддерживая перья. Это было счастье. Потом ноги ударились о камень мостовой, и сразу же я почувствовал, как чьё-то тяжёлое тело несётся ко мне. Лёгкое движение пальцев – раскрывается саркар. Я бил, не осознавая ударов. Они так прочно въелись в мою кровь… За первым последовал второй, а за вторым - третий. Я чувствовал, как огонь опаляет мои крылья, и убрал их – так же инстинктивно, как и убивал врагов. Этот инстинкт оставлял мне место для размышлений. Тело двигалось само, и разум был свободен. Я стал вглядываться в лица тех, кто падал мёртвыми у моих ног. Их искажала злоба, и мне не было их жаль. Пришла короткая мысль – почему эдайн хранят табу на убийство? Не то чтобы оно доставляло мне радость… но это было легко. Удар, кровь на виске - и его больше нет. Я смотрел на свои пальцы, сжимающие саркар. Легко. В таких тонких пальцах, в их единственном движении – конец чьей-то жизни. Когда противники кончились, я оглядел место, где оказался. Я стоял на мосту. Вода по обе стороны от меня пылала. Пылали дома на побережье, над которым зависло багровое солнце. Пылала даже мостовая, уходящая вдаль. Оттуда, кажется, с востока, приходили солдаты энтари. Я оправил доспех и двинулся туда. *** Если ты видел войну, Вендер, то мне не нужно её описывать. Если же ты никогда не был там, то мне не хватит слов, чтобы всё описать. Главное ,что удивило тогда меня, бесклювого юнца – это оказалось легко. И это позволяло не думать. Шесть раз крепости зависали над городом, и нас раз за разом бросали в атаки. Никакого адреналина. Никакой ярости. Никакой ненависти. Я видел всё так же чётко, как теперь, только руки мои двигались и отнимали жизни. Никаких угрызений совести. Никаких сомнений. Вы были не-эдайн, и вам следовало умереть. *** Этот бой мы проиграли. Это было семнадцатое из двадцати четырёх сражений за Помпеи. В этом городе погибло больше эдайн и больше энтари, чем в любом другом городе обоих империй. Я пережил все пять оставшихся сражений. К концу последнего боя в моём выводке всё ещё был жив и свободен я один. Где-то в пятом бою я понял, что энтари узнают меня в лицо. Я и сам узнавал некоторых. Таких же бестолково бессмертных, из раза в раз приходивших умирать и неумеющих сделать это правильно. В седьмом бою я впервые услышал имя, которым позже меня называли не раз – волколак. Почему? Я не знаю. Из раза в раз кровь и смерть доставляли мне всё больше радости. Однажды, наблюдая, как падает на землю тело энтари, напавшего на меня, я протяжно завыл, глядя на налитую кровью полную луну. Энтари, бежавший ко мне, отшатнулся и бросился прочь, а я рассмеялся. И когда следующий кинулся на меня, я снова завыл. Я увидел, как ужас охватывает его лицо – но этому я не позволил уйти. Я бросился к нему. Почувствовал, как что-то тяжёлое бьёт меня по руке – саркар отлетел в сторону, я чётко осознал, что мне нечем убить его, а если я промедлю - то умру сам. Решение было простым. Я наклонился к его шее и рванул артерию на себя – зубами. Вкус крови отвратителен. Но каким сладким был ужас на его лице… Тебе нравится причинять боль, Вендер. Что ж, ты должен меня понять. Слишком много времени, чтобы думать. Слишком скучно и просто, чтобы бояться. Я полюбил смерть. Не ту смерть, которая обрывает чью-то жизнь. Нет. Я полюбил её тень, ужас на их лицах. Меня забавлял этот страх. Я играл. Развлекался, пугая их. Мне было всё равно, как я нанесу последний удар, но я стал искать способы, которые им казались нечеловеческими. Но, чтобы я ни делал, это уже не имело значения. Я понял это довольно скоро, когда мы проиграли свой двадцать четвёртый бой. Нас оставалось семеро и я знал, что на много миль вокруг нет больше катар-талах, кроме нас. Последний из приказов, что мы получили, был – не отступать. Но мы собрались вместе и приняли другое решение. Моя жизнь ничего не стоила для меня уже тогда. Я мог бы умереть и там. Но мы решили, и если бы хоть один из нас отступил, погибли бы все. И я решил им помочь. Ты понимаешь Вендер, как глупо было, когда вы сказали, что Вайне видит во мне что-то, чему хочет подражать? Я никогда не умел созидать. Я был лишь убийцей, пленником, а затем рабом. Во мне никогда не было и не могло быть доброты. Я лишь делал то, что казалось более верным. Итак, мы решили бежать. Как ты понял, это было не трудно. Не знаю, сколько нас выжило, но в ту же полночь я стоял на перекрестке дорог, одна из которых вела в Фивы. Я выбрал её. Мне было не важно, куда идти. Полагаю, ты знаешь историю Фив. *** Вендер сидел неподвижно, рассматривая усталое лицо эдайн. Глаза его затуманились, он был далеко отсюда. Губы, кажется, истончились до предела и сжались в тонкую линию. - Да, я знаю историю Фив, - сказал Вендер медленно, - ты не удивил меня. - Они не ждали нападения. Это был мирный город. - Шла война, – Вендер замешкался, решая, стоит ли продолжать, - не ты один убивал невиновных. Авель вздохнул, потянул руки, высвобождаясь из хватки энтари, и потёр глаза. Он хотел спать. Но ещё больше он хотел говорить, пока Вендер слушал его. - И Фивы были доменом Флавиев… - Фивы и семнадцать мёртвых городов. Авель молча кивнул. Он прикрыл глаза, раздумывая как продолжить. - Флавии сильный и многочисленный род. Они похожи на осьминога, сжимающего в щупальцах континент. На месте отрубленной конечности вырастает две, на месте отрубленной головы – новая, грязнее и отвратительнее старой. - Они пустили по следу Гончих. - Верно. Он снова замолчал. - Начиналась осень третьего года моих скитаний, когда я понял, что ловушка захлопнулась. Это было в предгорьях Карпат. Путь вперед преграждали горы. Путь назад отсекли преследователи. - Как они схватили тебя? Авель пожал плечами. - Ну, это довольно забавно. Они представились гонцами талах-ар. Двенадцать эдайн в одеждах римлян. Тебе, наверно, трудно представить, как можно было так обмануться… но… Он замолчал. Сплетя пальцы в замок, он разглядывал пожелтевшие их костяшки. Вендер чувствовал, как сомнения одолевают эдайн. Он не привык признавать свои слабости, но что-то внутри него рвалось наружу, и только сам он мог решить - выпустить это или навеки сковать контролем. - Ведь я никогда не жил с людьми. – он медленного поднял глаза на Вендера. Голос его стал неожиданно высоким и каким-то совсем юношеским, - меня научили убивать, но интриги, ложь, политика… ничего этого я не знал, – горькая улыбка заиграла на его губах, приподняв правый их уголок чуть вверх, - я впервые увидел праздники, дружеские вечера, азартные игры… когда попал к тебе. Но я хотел говорить не об этом. Он снова замолк, вспоминая, на чём остановился. - Как ты понимаешь, когда Флавий добрался до меня, его ярость была обоснована. Он меня ненавидел. И первое, что он приказал сделать, это выжечь клеймо дома Флавиев на моём теле. Вендер вздрогнул. - Но… - Но ты его не видел. Всё верно. Это было в одной из допросных комнат Флавия. Двое варваров под семь футов ростом держали меня за руки, а ещё один, лысый, вонявший хуже немытой конюшни, принялся раскалять клеймо. Я не дёргался и не сопротивлялся. Я даже не спорил с Флавием, стоявшим в дальнем конце комнаты. Мне было любопытно наблюдать, как чёрный металл начинает пылать алым. Он зачаровывал меня. Я тогда ещё не знал, что такое боль. *** Вендер протянул руки, что бы снова обнять эдайн, но тот скользнул в сторону. – Не трогай меня сейчас, Вендер. Мой хозяин. Мой господин. Мой… - он оборвал себя и покачал головой, - не трогай, иначе мне не хватит сил закончить рассказ. Вендер медленно кивнул и отодвинулся, ожидая продолжения. - Когда клеймо коснулось обнажённой плоти, я завыл, как не выл никогда. Багровая волна ярости подхватила меня. Я забыл всё, что знал. Забыл о принятом решении – не сопротивляться. Конвоир, державший мою правую руку, отлетел к стене, как набитая соломой кукла. Освободившейся рукой я выхватил нож у другого и всадил в его жирное брюхо. Провернул и тут же рванул на себя – что бы через секунду напоить кровью палача. Толстые и неповоротливые, как все клиенты дома Флавиев, они могли справиться лишь со связанной добычей. Все трое уже лежали без чувств, когда я, пригнувшись, бросился вперёд – и чуть не расшиб себе лоб о каменные плиты стены. Нож прошёл сквозь тело Флавия, как тело эдайн проходит сквозь грозовые тучи – и не встретил ничего. Мне требовалось время, чтобы подумать, я слишком привык к слабым противникам. Я замер на секунду, затем бросился к двери – и обнаружил, что она заперта снаружи. Я сполз по стене. Первый раунд закончился моим поражением. *** Авель встал. Вендер видел, как непривычно непослушные пальцы сражаются с застёжками камзола. - Мне душно, - ответил Авель на вопросительный взгляд патриция. Вендер встал и, отодвинув в сторону тонкие руки эдайн, сам отстегнул серебряные запонки. Авель тяжело дышал. Казалось, бархатный воротник всё ещё сжимает его горло. Он повернулся и сделал шаг к двери, коснулся ручки и остановился, не решаясь повернуть её. - Там холодно, - сказал Вендер спокойно. Авель молча кивнул. Рука безвольно сползла вниз, и сам он сполз вдоль двери, снова оказавшись на полу. Вендер отступил к противоположной стене и встал, прислонившись к ней, заложив большие пальцы за широкий ремень. *** - Не знаю, сколько времени прошло. Запах мёртвых тел становился невыносимым. Факелы гасли одним за другим. Дверь оставалась закрытой. Я не знал, чего мне ждать. Решил ли Флавий бросить меня умирать от голода - или собирается вернуться, когда я ослабну. Постепенно я склонялся к первому варианту. Но умирать я не планировал. «Рубить врагов, пока у тебя есть меч. Бить кулаками и ногами, когда нет меча. Вгрызаться в горло зубами, если у тебя не осталось рук». Так нас учили. Да, неприятное напутствие для идущего в первый бой. Я не ел около недели. От безделия и безысходности я начал думать. Впервые у меня было на это время. Я думал о том, кто я и зачем был создан. Я думал о том, почему оказался здесь, в темноте. Думал о том, почему мои тюремщики ненавидят меня. Понимание постоянно ускальзало, но постепенно та часть мира, что я видел, складывалась в общую картину. От этого мне становилось спокойнее. На восьмой день ко мне пришёл палач. Я был настолько слаб, что с трудом мог подняться на четвереньки. Я думал, мне дадут поесть – но этого не произошло. Палач – он не назвал своего имени, действительно принёс с собой миску с похлёбкой – и плеть. - Если хочешь жрать – попроси, - сказал он. Я не понял, чего он хочет от меня. Но и без того я не собирался просить что-то у энтари. Я плюнул ему под ноги и снова упал на пол, с которого так и не смог подняться. Тогда он достал плеть. *** Вендер против воли коснулся кнута с червлёной рукоятью, висевшего у пояса, и обнаружил, что рука Авеля тоже тянется к нему. Он молча отодвинул руку и позволил эдайн снять с пояса кнут. Тот повертел его в руках, разглядывая тонкую работу, и опять поднял глаза на Вендера. - Такая маленькая вещь. Неотъемлемая часть вашей расы. Ты никогда не думал, что оружие может многое рассказать о человеке? Кочевники-монголы используют луки из гибкого дерева. Наёмные убийцы – быстрые арбалеты. Первые убивают, чтобы жить. Вторые – будто отделяют себя от убийства. Они сами такой же механизм, как их арбалеты. Эдайн используют саркары. Любой энтари, будь у него выбор, выберет кнут. Вендер ничего не ответил, и Авель продолжил. *** Закончив, он опрокинул миску сапогом и вышел. Я всё ещё был в сознании, но уже едва мог ползти. Следовало отключиться от боли, но на деле это оказалось куда труднее, чем на тренировках. Одно дело, когда всё контролирует наставник. Другое – когда трепыхаешься в собственном дерьме и не знаешь, что именно у тебя болит. Я решил отвлечься и восстановить силы. Неделя без еды… я же не собирался умирать или подчиняться им. И я не знал, когда в следующий раз придёт мой палач. Я думал не долго. Подполз к куче желтоватой густой массы и, собирая её пальцем с пола, принялся заталкивать в рот. На вкус она была тем же, чем и на вид – полным дерьмом. Помнишь мой первый ужин в твоём доме? Мне было смешно… любая свежая и хорошо приготовленная еда казалась мне амброзией. Впоследствии палач всегда поступал так же. Он давал мне еду, если я соглашался говорить с ним. Я думаю, что дал бы. Но я никогда не соглашался – и он всегда переворачивал тарелку, уходя. Эдайн одна из самых быстро регенерирующих рас. Сравниться с нами могут только энтари. Но на таком рационе восстановить силы невозможно. Я всё время пребывал в полуобмороке, с трудом заставляя себя двигаться. Если бы я и хотел что-то рассказать своему палачу, я не смог бы вспомнить ничего внятного. Очевидно, энтари поняли это. Или, что более вероятно, закончилась война. *** Авель замолчал, но Вендер видел, что это ещё не всё. - Ты не хочешь говорить дальше? Авель сосредоточенно рассматривал плеть, которую всё ещё вертел в пальцах. Вендер аккуратно положил ладони поверх его рук, и эдайн замер. - Я думаю, что должен, - сказал он и снова замолчал. Наконец Авель встал, подошёл к окну и, облокотившись на него, глухо заговорил. *** Я не знаю, как звали этого энтари. Он хотел, чтобы я звал его Хозяин. У него были волосы цвета золота, льющегося из кузнечного горна. У него были тонкие скулы и изящный нос, крылья которого трепетали при каждом вздохе. А ещё у него были глаза – бледно-голубые, как зеркало горного озера с серебристыми искрами падающего снега. Он предпочитал шёлк бархату, но никогда не носил туники, будто бы отделяя себя от Древнего Рима. Только камзолы – с белоснежными брызгами манжет, разлетающимися из-под атласных рукавов. У ремня его из кожи мантикоры, конечно же, был приторочен кнут, и он умел с ним обращаться. На другом бедре – нож с золотой гардой. И с ним он умел обращаться тоже. Даже снимая камзол, он оставлял их при себе. Он часто стоял у камина и в задумчивости поглаживал эти две рукояти, будто лаская их. Тонкие пальцы его порхали вверх и вниз - будто крылья бабочки. В эти минуты он походил на скульптуру древнего бога, выточенную из мрамора, и ничто не могло поколебать его спокойной уверенности в собственной силе. Впервые я увидел его… *** Авель снова замолчал. Вендер видел, что воспоминания доставляют ему боль. Против обыкновения, энтари не поднялся, чтобы успокоить его. - Я чувствую, что эта история закончится плохо, - произнёс он глухо, не отрывая взгляда от камина, - И когда закончишь, я расскажу тебе другую, которая тебе понравится. Но сначала доведи рассказ до конца. Авель восстановил дыхание и продолжал. *** В тот вечер меня, против обыкновения, накормили, так что я мог передвигаться. И всё же не настолько, чтобы повредить моему опустевшему организму. Потом приказал мне встать и идти за ним. Это изменение нашего обычного распорядка обрадовало бы меня, если бы я мог выполнить приказ. Я всё ещё с трудом держался на четвереньках, а при попытке оторвать руки от пола у меня начинала кружиться голова. Только несколькими ударами кнута палачу удалось пробудить во мне злобу. А злоба придала мне сил, чтобы идти. Меня вывели в коридор и надели наручники. Я оказался прикован к цепочке эдайн, не менее избитых и перепачканных, чем я сам. У всех у них выступали наружу острые рёбра. У некоторых на телах были ожоги, и у всех – следы побоев. Палач ударил кнутом за моей спиной, и цепочка медленно двинулась вперёд. Миновав несколько десятков метров, колонна остановилась, повинуясь новому удару кнута - впередиидущего. Дверь справа от меня открыли. Мы ждали несколько минут, пока на пороге не появился ещё один эдайн. Как и меня, его приковали к цепи, снова последовал удар кнута. Остановки происходили ещё два раза. Затем нас вывели на узкий карниз над каким-то рвом. В глаза ударил свет, и с непривычки – теперь я понимаю, что к тому времени не видел света уже несколько лет – я сразу же перестал видеть. Слева и справа цепи натянулись. Я слышал удары кнута. Я чувствовал, как некоторые из моих собратьев падают на колени и тянут за собой других. До пропасти оставалось всего несколько сантиметров. Если бы кто-то из нас сорвался, то остальные тут же последовали бы за ним. Повинуясь движению цепей, я вынужден был тоже опуститься на колени. Несколько минут ничего не происходило. Тьма перед глазами постепенно расступалась. Не успели очертания деревьев по другую сторону рва проступить достаточно чётко, как в лицо мне ударила струя холодной мыльной воды. На нас обрушили потоки ледяной воды, нас мыли так, как эдайн не моют даже свиней; и тут же грязная вода с наших тел стекала в ров. Так продолжалось несколько минут. Затем опять щелкнули кнуты, и мы осторожно, поскальзываясь на холодном камне и опасаясь встать на ноги, двинулись дальше вдоль стены. Метров через тридцать в ней обнаружился пролом. Впервые за всё время, проведённое здесь, я смог рассмотреть то место, где оказался. Это была полуразрушенная крепость романского типа. Свежие проломы в стенах маскировали портьеры, за которыми я чувствовал присутствие охранников. В другом конце зала, где мы оказались, стояло несколько стульев, попавших сюда будто бы случайно – обитых бархатом и золочёных. На них сидели энтари. Одного за другим пленников отстёгивали от цепи, осматривали и ощупывали. Затем их разделяли на две группы – те, на ком не было слишком уж заметных повреждений отходили налево. Обожжённые и покалеченные до уродства – направо. Когда отстегнули от цепи того, что стоял передо мной, он рванулся вперёд, не дожидаясь команды, выставив вперёд руки, будто бы собираясь вцепиться в горло нашим «хозяевам». Не успел он преодолеть и половины расстояния, как с двух сторон его тело разорвали арбалетные болты. Никто не шевельнулся. Эдайн, мудрая и древняя раса, стояли и смотрели на падающее тело глазами рыб, выброшенных на берег. Иногда мне снится этот миг. Я думаю, мог ли я что-то сделать? Он, конечно, был дураком, этот эдайн. Он был учёным или поэтом и не мог знать, что за портьерами скрываются арбалетчики. Но он единственный из всех отважился не подчиниться, и никто из нас не посмел помочь ему. В этот миг я понял, что эдайн больше нет. Что бы ни произошло наверху, пока я валялся в грязи, в подвалах этой крепости, теперь мой народ перестал существовать. Я больше не был его защитником. Но тогда кем я стал? Этого я не знал. Все эти мысли едва успели оформиться в моём сознании, когда цепи с моих запястий спали, и щелчок кнута приказал мне сделать шаг вперёд. Ошарашенный увиденным, я не пытался спорить. Да и не время было сопротивляться. Это я отлично понимал. Энтари, похожий на раздувшуюся мокрицу, подошёл ко мне и принялся ощупывать моё тело. К моему удивлению, его прикосновения не были профессиональными движениями врача или оценщика рабов. Он с особым вкусом сжал мои ягодицы, и палец его с напором проник в щель между ними, так что я вскрикнул от неожиданности. Даже в плену со мной не обращались подобным образом. - Свеженький, - бросил он своим товарищам. - Не знаю, - ответил второй, похожий на бородавчатую жабу с париком на голове, - костлявый. - Они все такие, Джером, - ответил первый, - сейчас не до того, чтобы кормить рабов. - Да знаю, знаю, - ответил Жаба, - но глянь, он ткнул пальцем под ребро мальчику, который стоял ближе других, - хоть и хилый, а есть в нём какая-то гармония. Патриции таких любят. Лицо, опять же. Посмотри на губки. Первый обошёл меня спереди, заглянул в лицо. - Да кому нужна его рожа? – спросил он и сплюнул на пол. - А вы что думаете, магистр? Оба энтари повернулись к третьему. Лицо его до того находилось в тени, но теперь он слегка наклонился вперёд. Это и был «Хозяин». *** Авель замолчал, подбирая слова. Он уже открыл было рот, что бы заговорить снова, но Вендер перебил его. - Уволь меня от дальнейших описаний. Авель обернулся и покачал головой. На губах его играла печальная улыбка. Часть его всё ещё находилась в плену воспоминаний. - Ты как будто ревнуешь. Вендер резко поднялся с кресла и моментально оказался вплотную к Авелю. Рука его легла на загривок эдайн и притянула его голову вплотную к своему лицу. - Тебе нравятся такие? Авель побледнел, но когда пальцы его легли на руку Вендера, они не дрожали. - Перестань, - сказал он спокойно Хватка Вендера тут же ослабла. - Когда я увидел тебя, я испытал страх. Против воли. Против разума. Когда я встретил его… Я… не знаю. Это было странное чувство. Он притягивал. Вызывал желание склониться перед ним. Но это было так же – против воли и против разума. Дай мне возможность выбирать, и я выберу страх, который можно победить, но не эту странную покорность. Вендер за затылок притянул Авеля к себе, прижимая к груди. - Прости меня. Я не могу заставить себя думать о чужих руках, касавшихся твоего тела. Авель осторожно положил руки на плечи энтари. Он не пытался вырваться. - Тогда я не смогу рассказывать дальше, - сообщил он, и руки патриция крепче стиснули его спину. - Не надо. Оба замолчали и некоторое время стояли, не двигаясь. - Я не верю, что это – весь ты, - сказал Вендер, слегка отпуская затылок Авеля. Эдайн пожал плечами. - Я не знаю другого себя. Моя жизнь делится на две части: боль, которую причинял я, и боль, которую причиняли мне. Я не Ларэ. Я не был невинной жертвой. - Но я не вижу в тебе злобы. Авель оторвал лицо от груди патриция и насмешливо посмотрел на того. - Как ты это определяешь? Вендер пожал плечами. - Ни разу не видел, чтобы ты причинил боль, когда её можно избежать. Ты сказал, что мне нравится боль – наверно, ты прав. Когда в моих руках кнут – я на своём месте. Но когда в твоих руках нож – ты натянут как струна, а глаза твои темны. - Не знаю, - Авель снова устало прислонил голову к груди энтари, - если это замысел старейшин – то мне неведома его суть. Может, они боялись, что мы выйдем из-под контроля? А может, не знали, что боль может быть приятна. Когда я убиваю – я не чувствую ничего. Но верно и обратное – я не чувствую страха - ни перед смертью, ни перед болью. Я не могу видеть, как боль причиняют другим эдайн – но моя безразлична мне. Зато у меня есть ненависть. Иногда я не уверен – была ли она до войны. Но сколько я помню себя, она всегда пульсировала во мне тёмной волной, готовой смести всё на своём пути. Ненависть и энтари неразделимы, и мне порой любопытно – что стало бы с ненавистью, если бы не было энтари? - А что насчёт меня? Авель недоумённо приподнял голову. - Я – энтари. Что насчёт твоей ненависти? Вендер пожал плечами. - Она была. В самом начале. Пока я не увидел, как ты спишь. Потом она никуда не делась – но возникла загадка. Ты был неправильным энтари. И я захотел разобраться. - А теперь? Авель снова опустил лицо на грудь патриция. - Что ты хочешь от меня услышать? – спросил он после долгой паузы. - Правду. - Правду… Я не знаю.