Добро пожаловать в Блэри Гроув

"И что это было, чёрт возьми?" Она лежала на кровати, невидяще глядя куда-то сквозь лепные украшения на потолке. Дождь за приоткрытым окном накрапывал почти незаметно: тучи рассеялись, и теперь старый сад тихо шелестел под низвергающимися с пасмурного неба остатками былого ливня. Блеклая серость снаружи, казалось, просачивалась в комнату и тихо заполняла её, сумраком собираясь по углам. "Померещилось". В детстве это слово почему-то всегда её пугало, будто одно его произнесение может призвать кого-то потустороннего, но она, тем не менее, отважно продолжала его произносить. Только в этот раз Вайлет точно знала, что ей не померещилось. "Скептицизм ко всему на свете" по прежнему был в тройке её составляющих, но отрицать то, что чёрный человек действительно неподвижно стоял в углу сада под проливным ливнем и, скорее всего — да, — таращился прямо на окна гостиной, а потом исчез в долю секунды, было бы точно так же нелепо, как если бы она отрицала наличие странного перстня в своём кармане — Вайлет невольно нащупала его сквозь ткань кардигана — вдруг тоже исчез? — и устало откинула руку обратно на жаккардовое покрывало с вышивкой. "Твою мать". Никакие рациональные объяснения в голову не приходили. Она поморщилась и закрыла глаза. В этой старой мёртвой пустой комнате, давным давно покинутой её обитателем, она тоже казалась себе почти мёртвой: неподвижно лежащая с раскинутым по кровати цветочным платьем, просвечивающими бледно-голубыми сосудами, пустым взглядом и глазами, воспалёнными от усталости и слёз, на которые не было сил. Она просто лежала, глядя в никуда, а пахнущий дождём и свежестью ветер мягко касался её кожи и покачивал старые паутинные занавески. "Ты бы заметила, если бы уснула, да?" Вайлет не знала. Она по-прежнему чувствовала ласковые, но холодные прикосновения ветра — почти как волны, — только теперь стояла в одной из комнат дома с распахнутыми витражными дверями в сад и смотрела, как сидящий к ней спиной истощённый юноша с белоснежными кудрями по плечи играет на пианино. Вайлет зачарованно смотрела на косточки его лопаток, плавно двигающиеся под просвечивающей старинной белой рубашкой, и подумала, что нужно найти маму и спросить у неё кто это, и можно ли ему остаться на чай, но когда она выглянула из комнаты в коридор, то увидела, как с лестницы наверх мягко, как туман, спускается пахнущая тухлятиной непроницаемая чёрная тьма. Она отступила, сначала медленно, а потом рванула обратно в комнату с юношей и пианино, который продолжал играть, и выбежала через открытые двери в серый сад. — Мама! "Её здесь нет". Вайлет обернулась и увидела у стены дома таращащиеся на неё оскаленные неподвижные лица уродливых деревянных кукол, всех повёрнутых в её сторону. — Мамочка, где ты? Оглядываясь в ужасе, она выбежала на сосновую аллею, замечая как шрамы на её руках начинают разрастаться и набухать, а в глазах — печёт от слёз. На аллее дул холодный ветер — льдистый, пронизывающий, — странно пахло сандалом и хвоей, а издали доносился странный приближающийся гул и скрежет, будто от ломающихся поездов, которых здесь и в помине не было. Кончики сосен вдруг склонились, словно под невидимым давлением, а в груди возникло неясное давяще-душащее ощущение, поднимающееся к горлу. Она закашлялась, плача, и забила ногами, упав на траву. "Мама!" Из шрамов хлынула кровь, окрашивая серую траву в красный. Вай поднесла дрожащие руки к лицу, непонимающе глядя на багряные разводы. В голове вдруг забилась судорожная мысль, что надо смириться, расслабиться, и тогда она сможет выплыть наружу. "Ты же хотела умереть, Вайлет". Она перестала дёргаться, часто дыша и глядя сквозь слёзы в безжизненную небесную беспредельность — маленькая сломанная девочка на сером полотне. "Пойдём вместе с нами, Вайлет". Кровь продолжала течь, но её это уже не беспокоило. Стало тихо и спокойно, пусть и холодно — могильно-холодно. "Ты ждала этого целую жизнь". Ветер зашумел, шелестя листьями сосен, и из-за ровных стволов показалась неясная тёмная фигура. "Я тебя не боюсь", — подумала она. Закрыла глаза и почувствовала ледяное дыхание у себя за ушами. Вздох. Перед широко распахнутыми глазами был всё тот же пастельный потолок с лепниной, окно всё так же было открыто, а дождь тихо шелестел в саду. "Чёрт возьми". Она устало выдохнула и закусила губу, уже видя перед глазами внимательно изучающего её отца в своём кресле для психотерапевтических сеансов. — Не хочешь поговорить об этом, Вайлет? — поинтересовался он, постукивая карандашом по блокноту и глядя на неё с такой анекдотичной вдумчивой серьёзностью, как будто бы они действительно могли отбросить роли отца и дочери и сыграть во врача и пациента — самая идиотски-нелепая сцена в мире. "Порядок, пап. Напишу новый рассказ". Мама от такого рассказа точно была бы не в восторге. Вайлет увидела и её: стоит на кухне, закусив губу, с потрёпанным блокнотом в руках и явно пытается подобрать слова помягче. Тут можно и не пытаться: Вивьен никогда не любила мрачные истории в духе По, Камю, Лиготти и "отца Ктулху". Зато ей нравился Франсиско Гойя — вот уж нонсенс. Ветер стал холоднее, и Вайлет нехотя соскользнула с кровати, чтобы закрыть окно. Проваляться до самого вечера в своей новообретённой эдвардианской кровати было идеей одновременно заманчивой и в то же время бессмысленной. Вай знала, что отсутствие желания куда-то идти — происки депрессии, — и что она просто будет смотреть в никуда, изображая из себя труп, думать о чёрном человеке и воспроизводить в голове странную фортепианную мелодию из сна. А вот пойти пройтись показалось мыслью более здравой. Она хлопнула по карману, проверяя сигареты, наклонилась над саквояжем, вытягивая из заднего кармана свой старенький кошелёк с фермуаром — находка из одного из бостонских магазинов старья, — и, запахнув кардиган, направилась к двери. Снаружи было тихо. Родители, должно быть, разобрали вещи и укатили куда-нибудь на поиски местного продуктового, а, может, затерялись в одной из многочисленных комнат, к количеству которых ещё придётся привыкнуть. Вай быстро спустилась вниз, скользя рукой по перилам и стараясь не смотреть на странные картины с пейзажами заброшенных серых садов и мрачных рощ, будто бы чёрный человек мог оказаться там, как Багул из "Синистера". Она бы поверила? Рука снова невольно коснулась перстня. Кажется, в этой чёртовой дыре она скоро будет готова поверить во что угодно. Старая дубовая дверь с позолоченой ручкой-кольцом тихо скрипнула, выпуская её в пахнущий прошедшим дождём сад. В тусклом свете мягко поблёскивали влажные листья на деревьях, поросшая травой мощёная дорожка покрылась слякотью, а мокрые ветки — мамины книги по садоводству говорили ей, что это бузина и ирга — упрямо тянулись к ней, намереваясь намочить платье. Уже смеркалось, но в Бостоне это редко останавливало её, когда она выбиралась "побродить", как говорила Вивьен. Бостон не был в списке одного из самых чистых городов штата, но под вечер в нём дышалось лучше. Некоторое время местность вокруг не менялась: всё те же разросшиеся деревья вокруг, почти ни чем не отличающиеся от тех, что были в их саду, запах леса и неизменная грунтовая дорога под ногами, но, чуть погодя, она начала расширяться и "влилась" в подобие мини-трассы. Вайлет вышла на середину дороги, закуталась в кардиган и отрешённо посмотрела сначала в один её пустынный конец, а потом в другой. Если бы не почтовый ящик с кривой цифрой 8, парочка желтеющих на фоне зелени дорожных знаков и провода воздушной линии электропередач, можно было бы подумать, что она одна во всём лесу, который ровной линией вставал по левую сторону. Как будто в фильме, где атмосфера такая напряжённо-зыбкая, что сложно оторваться, с саундтреком, который потом непременно отправится в плейлист и гордым названием жанра "южная американская готика". Правда здесь она, скорее, северная. Маршрут, по которому они ехали, ещё не выветрился из головы, так что Вай развернулась направо и зашагала вперёд вдоль перелатанного шоссе. Признаки цивилизации не заставили себя ждать: сперва за деревьями показался насос водонапорной башни, потом зачастили небольшие придорожные домики, теряющиеся среди разросшейся листвы, невысокие ограды, которые внезапно исчезали где-то за рядами деревьев, запестрели когда-то аккуратные вывески, теперь уже слишком потрёпанные ветром и дождями, чтобы быть актуальными. Проржавевшие по краям указатели выглядывали из кустарника, приглашая посетить кинотеатр Блэри Гроув, галерею, магазин сувениров и пару продуктовых. "Если она современного искусства, то я застрелюсь". В Бостоне такого дерьма было навалом, а она придерживалась касательно него такого же мнения, что и чернокожий шутник в "1+1". Оказалось, жители здесь тоже были, хотя Вайлет уже готова была разувериться в их существовании — город выглядел покинутым лет десять так точно. Первым откуда-то со стороны местной заправки выскользнул мужчина за пятьдесят в клетчатой кепке — а-ля плохой парень Клиф Блоссом — и покосился на неё так, будто она вышла с того света. Потом, когда она добралась до школы из тёмного кирпича со старинными высокими окнами, то заметила ещё парочку подростков прямо за замшелым школьным забором у въезда, которые уже не таращились. Скорее всего, просто не заметили: были слишком увлечены, передавая бутылку чего-то, по цвету напоминающее вино, из рук в руки, но будь она проклята, если бы они не удивлённо вытянули лица, завидев, что она — не одна из местных. За одним из поворотов проскользнул забор с барельефами, кованой верхушкой и выглядывающими из-за него ветками. Вайлет почувствовала знакомую успокаивающе-мрачную атмосферу — казалось, за оградой шелестит лес, — и не ошиблась: табличка на колонне у входа гласила: "Блэри Гроув Сэметри". "Место номер два в моей экскурсии по достопримечательностям". "Место номер один", уже определённое и стоящее перед её глазами, ждало впереди. Она поняла, что добрела до Грейстоун Парк только когда наткнулась на силуэт чёрной ольхи. Та как будто посвежела после дождя, но по-прежнему стояла угрюмым сторожем центрального входа в "кладбище без надгробий". Недолго думая, Вай проскользнула внутрь, приминая ботинками влажную траву. Здесь не было ни души, как и во время их первого визита — если под землёй покоятся чьи-то кости, то, может, она и ошиблась с суждениями, — но сейчас это волновало не больше, чем скорое наступление темноты. Она тихо шла по пустому парку — вокруг одни почерневшие стволы да мокрые листья, — чувствуя, как внутри зарождается на удивление мягкое чувство меланхолии. Такое же мягкое, тихое и безмятежное, как и этот сумрачный полусад с его звенящей тишиной и темнотой, нерешительно наступающей из-за углов. В этой грусти ей было лучше, в прекрасной ностальгии по чему-то утерянному, такой же приятной, как и длинные строчки о смерти из романов 18-го века, она хотя бы чувствовала себя собой. Вязы и пихты успокаивающе шелестели, а беседка оказалась совсем не мокрой — покосившаяся крыша протекала только с одной стороны. Уединённое место — идеальное место. Она щёлкнула фермуаром, доставая из кошелька тускло отсвечивающее лезвие и покрутила его в руке, разглядывая. Для такого меланхоличного чувства боль была бы только сладким аккомпанементом — мягким и нежным, как ласковая колыбельная. Вайлет полосанула по руке, глядя, как порез медленно наливается багрянцем, будто бы расцветая, будто бы он был кровавой розой, а падающие вниз капли — ярко-красными лепестками. Ей не было больно. Ей было хорошо. Так хорошо, что она и не заметила владельца бархатистого голоса, который внезапно прозвучал в тишине. — Ты неправильно это делаешь. Прежде чем осознать, что она не одна, Вайлет заметила, как пронзительно подул ветер.