Третья стена

Фрау Шмиде еще раз прочитала повестку, подтвердила, что речь идет о том самом задержании на том самом вокзале вне пределов земли – это-то Виталик и сам понял, но предпочел еще раз убедиться, напомнила Виталику, что желание молодого человека путешествовать естественно, но следует соблюдать определенные правила, и ее ровная, дружелюбная интонация заставляла его еще усердней втягивать голову в плечи, еще упорней буравить взглядом пол, лишь бы не смотреть на нее. Отчего-то именно перед фрау Шмиде ему было особенно стыдно, потому что каждый раз, когда Виталик с ней разговаривал, ему казалось, что он был ей небезразличен. Что из этого его фантазия, желание недолюбленного мальчишки получить задаром кусочек того самого тепла, а что – ее настоящие эмоции, и были ли они действительно такими – теплыми, думать не хотелось, но стыдно перед ней было. Виталику хотелось, очень хотелось рассказать фрау Шмиде, что не по своей воле он околачивался на той станции, да что там – что на самом деле все было куда хуже, и ладно бы он сам что-то имел со своего злоключения, но, возможно даже и на его счастье, словарного запаса хватало на то, чтобы сказать ей в который раз: мне очень жаль. А фрау Шмиде, неоднократно до этого рассказывавшая с охотцей, что учила русский язык в школе, вспоминала канцелярские фразы из учебника для ГДР-овской школы и худо-бедно втолковывала Виталику, перемежая немецкие с неуклюжими русскими фразами, что он обязательно должен прийти в полицейский участок и рассказать все и честно – это может быть положительно учтено. Виталик и понимал это сам, не дурак же, и не собирался прятаться, но как же ему было горько! Ему давно уже пора было идти, у фрау Шмиде таких, как он, – два корпуса многоэтажки, каждый по двадцать квартир на девяти этажах, а Виталик все медлил. Наконец он собрался с духом и спросил, не потому, что действительно хотел знать, а потому что жаждал чего-то, чему и слов-то подобрать не мог: – А вы не знаете, что мне за это будет? Она начала объяснять, что дело из полиции последует в прокуратуру, там могут подготовить заключение для суда, а в суде скорее всего примут решение о штрафе, который непременно следует выплачивать, иначе можно даже и в тюрьму попасть. И увы, она не знает его размеров – все будет решать судья. Как подсказывает опыт, штраф достаточно крупный, но не следует забывать сразу же подавать прошение о рассрочке. И все это с деловитой, прагматичной интонацией, сосредоточенно хмурясь, словно речь шла не о правонарушении, а о покупке газонокосилки. Виталик делал вид, что внимательно слушает, словно мнение фрау Шмиде могло что-то изменить. Он покивал головой, сплел и расплел пальцы, посмотрел на них, отодрал заусеницу на безымянном, вытер ладони о джинсы. – Ясно, – тихо сказал он. И громче, вставая: – Спасибо. Фрау Шмиде встала, обошла стол, протянула ему руку. Виталику было неловко пожимать ее – ему все время казалось, что его руки недостаточно чистые, но этикет, чтоб его: фрау Шмиде настаивала на рукопожатии с такой энергичностью, что отказать ей мог очень смелый человек. – Герр Райхман, все будет в порядке, – уверенно сказала она. – И я говорила со своим начальством о том, что вы непременно должны принять участие в той программе. Так что у нас есть шанс. Она подмигнула ему. Виталик улыбнулся. Хотел бы, чтобы его улыбка была бодрой, ну да ладно, и так сойдет. Начальство фрау Шмиде было согласно с тем, что Виталий Райхман получил бы отменный шанс, если бы ему довелось принимать участие в программе. Ситуация действительно была сложная. С одной стороны, аттестат получен с горем пополам, уровень владения немецким крайне низок, семья неблагополучная и вот уже начались проблемы с законом. С другой, он и живет в неблагополучном обществе, из которого его не мешало бы убрать, и охотно выполняет мелкие общественные поручения, принимает участие в мероприятиях, неглуп и обладает талантами. Фрау Шмиде убеждала свою непосредственную начальницу, та обещала поговорить с социальными службами округа, а пока Виталию Райхману следовало предложить участие в языковых курсах, которые начинались в соседнем городе. Непосредственная начальница знала фрау Шмиде лет этак тридцать пять. Они вместе учились в гимназии, затем разъехались на несколько лет, а после – вместе работали в системе профессионального образования; и Таня Эриксен знала: Зилке Шмиде редко кого берет под свою опеку, но если это случается, опекаемому остается только одно – смириться. Фрау Эриксен тоже смирилась, тем паче кандидатур на участие в проекте было немного. У Виталия Райхмана было неоспоримое достоинство – возраст; у него же был неоспоримый недостаток – отсутствие образования. Теперь еще и маячащая впереди судимость. С другой же стороны, чем не возможность по социальной реабилитации, задумчиво сказал начальник фрау Эриксен. Саму программу поддерживает земельное министерство образования, но и минюст не откажется поучаствовать, если что. В конце концов, это может быть подано под соусом превентивных мер, которые чиновники минюста очень любят. Фрау Эриксен охотно согласилась: вполне в духе современной социальной политики, возможность интеграции молодых людей, мальчик, пусть и не показывал выдающихся результатов в школе, но, кажется, вырос, последние характеристики показывают: он заинтересован в том, чтобы успешно адаптироваться в обществе, и прочее бла-бла. Фрау Эриксен была не дура пожонглировать умными словами – привычка, опыт, смекалка, что там еще; она была ловкой настолько, что некоторые фразы формулировала, чтобы те звучали двусмысленно, а иногда открыто язвила: шустры они все, строя планы на будущее, а это будущее все не наступает и не наступает. Начальник был не дурак и очень хорошо понимал: результат у таких вот случаев может оказаться неприметным, совсем неприметным; ну станет этот ли мальчишка, чьей судьбой прониклась милая Эриксен, кем-нибудь вроде надежного и добротного – кого там, столяра-маляра-штукатура, ну будет работать сорок часов в неделю, по выходным пить пиво в компании благопристойных молодых людей – такой результат никого не заинтересует. А вот сам путь, прогресс, так сказать – тут есть где развернуться. Есть что привлечь в качестве наглядного материала для демонстрации успехов данного проекта с данной идеологией. Чего греха таить: хороша ширма для привлечения средств. Одна беда была: внепроизводственных образовательных центров оставалось все меньше и меньше. Наследие ГДР – все эти учебно-промышленные комплексы – канули в лету в первые пять лет после перестройки, некоторые пробарахтались около десятка лет, кое-какие существовали до сих пор, но ни шатко ни валко; Райхмана и еще десяток счастливчиков пристроить можно было бы на предприятие, но и там народ оказывался боязливым. Знали, черти, что проблемы возникнут даже не из-за криминальных достижений, а из-за нескольких лет ничегонеделания. Для девятнадцатилетнего парня, несколько лет до этого бездельничавшего, самым сложным может оказаться самое простое: вставать утром и идти на работу. Банально выдерживать сорок часов рабочего времени – уже подвиг, а ведь не мешало бы еще и учиться чему-то, чтобы работники не просто так терпели чужого человека и, скажем прямо, тащили на себе двойной воз: и прямые обязанности, и присмотр за этими, которых следовало корректно называть «практикантами». Очевидно, должна существовать убедительная причина, по которой руководство предприятий согласится повесить себе на шею такой вот – случай, чтобы не выражаться более категорично. И начальник фрау Эриксен обещал ей подумать, а попутно поговорить со знакомыми в руководстве округа, а если повезет, то и с людьми из министерства. Вдруг у них свое видение проблемы? Виталик, топтавшийся перед дверью полицейского участка, об этих баталиях не знал. Ему бы день пережить да на Ваньку с Талгатом не напороться, тем более Талгат ему неоднократно повторил, что с ним сделает, если тот будет трепаться. Виталик потянул на себя тяжеленную дверь и зашел внутрь. Справа за стеклом был пост дежурного, в маленьком холле на пластиковом стуле сидел еще один страдалец, по виду то ли турок, то ли албанец. Виталик нажал на кнопочку звонка и оглядел комнату дежурного. И отчего-то она напомнила ему тот лагерь, в который они с родителями прибыли сколько-то там уже лет назад – тоже с серыми стенами и мебелью, с каменным полом и бесконечными папками. Только там в большинстве своем работали женщины. А сейчас – мужчина лет сорока пяти, одетый в форменный джемпер, спрашивал, что нужно. Прочитав письмо, офицер велел Виталику ждать. Словно у него был выбор. А парень, сидевший на стуле, обратился к нему на жутком немецком: мол, что делаешь, чего вызвали. Виталик пожал плечами и уселся рядом, втянул голову в плечи, начал буравить взглядом пол. А этот знай себе расспрашивает: ты откуда, да за что захапали, да чем занимаешься в свободное время. Словно и не в полицейском участке сидит, а в каком-нибудь спа-салоне. Оберкомиссар полиции Ролофф казался вполне себе добродушным дядечкой. Слушал внимательно, вопросы задавал некаверзные, охотно кивал головой, внимательно слушал переводчика, уточнял разные детали. Типа: а к кому вы ездили – что именно хотели посмотреть в Халле – и при такой погоде все-таки рисовали – а бумага случайно не намокала, рисовать было удобно – а с людьми, проживающими в хайме, отношения у вас каковы? Виталик, который поначалу начинал верить, что все обойдется, подозрительно спросил у переводчика: – А чего ему нужно знать про хайм? Переводчик всего лишь пожал плечами. – Нормальные там отношения, – окрысился Виталик. – Как везде. – Вы ведь знакомы с Иваном Сулеймановым? – продолжил оберкомиссар Ролофф. – Ну знаком, и что? – И как тесно вы общаетесь? – все допытывался Ролофф. – Да нормально мы общаемся. Ну там здороваемся, иногда немного говорим, ничего больше, – занервничал Виталик. – А что такое? Ролофф пожал плечами, мол, ничего особенного. И продолжил спрашивать о Талгате. Собственно говоря, Талгат и вломился к Виталику в комнату. – Ну что? – требовательно спросил он. Виталик хмуро посмотрел на него и пожал плечами. – О чем тебя спрашивали? – рявкнул Талгат, взял его за грудки и тряхнул. – Я ж тебе говорил, – огрызнулся Виталик. – Взяли за жопу в Халле, отвели в полицайштацион там, сюда отправили документы. Ну допросили, что я там делал. Сказал, что город интересный, хотелось дома порисовать. Я типа художником хочу быть. Он еще что-то говорил, объяснял, не пытаясь вырваться, избегая смотреть Талгату в глаза. Ему было не по себе – до противного не по себе, не только из-за его близости, не только из-за агрессивности, с которой Талгат добивался ответа, но и из-за себя самого, своих мыслей. Все же время, что сидел напротив Ролоффа, Виталик думал: рассказать? Попытаться объяснить? Попросить о помощи? Понадеяться, что этот добродушный дядечка действительно настолько добрый, что захочет помочь? Талгат стукнул напоследок Виталика в солнечное сплетение – несильно, но ощутимо, не для того, чтобы наказать, но чтобы помнил, щенок, и был таков. То ли Серега должен был приехать на своей «ауди», то ли еще какая дрянь. Виталик открыл окно настежь, постоял у него в задумчивости и опустился на батарею. Не мешало бы ему собраться с силами и заняться чем-то, но откуда их брать, эти силы? Два часа в полицейском участке проняли Виталика до самой кости, поджилки до сих пор тряслись. И пусть этот Ролофф был весь из себя дружелюбный, пусть вручил ему карточку со своим телефоном, сказав, чтобы обращался, если что, но мурашки по коже бежали все равно. Виталик собрался было сбегать в супермаркет за какой-нибудь жрачкой, выскочил было в холл, но быстро развернулся и побежал по блекло освещенному коридору к другому выходу: не хватало еще и с Ванькой-лезгином встретиться. А вырвавшись на улицу, пробежав полпути, Виталик замедлил ход и наконец остановился: и что, теперь все время бегать от них? Начальник фрау Эриксен герр Талау любил свою работу. Не столько то, чем он занимается, сколько то, что его деятельность сопровождает. При прочих равных обстоятельствах он мог стать начальником почтового отделения, цеха бочкарей или даже директором маленькой футбольной команды, и в любом случае он был бы хорошим руководителем, заботящимся о коллективе и активно пользующимся бонусами, которые достаются ему – начальнику. Все законно, все довольны. В настоящее время герр Талау возглавлял социальную службу округа, которая официально звучала как «Служба по делам семьи, детства и юношества и других социальных дел». Не самое престижное место, учитывая объем обязанностей, и все-таки герр Талау был доволен. А с ним – бургомистр, заместители министра и, кажется, даже премьер-министр земли отзывался о социальной службе поощрительно. В любом случае, служба бывала обременительной, но и приятной тоже. Герр Талау оказался на контактной бирже, которая проводилась в Ростоке, пообщался с коллегами из других округов, поучаствовал в дискуссии, оказался рядом с заместителем министра и его знакомым –одним из ведущих архитекторов земли. Слово за слово, архитектор поделился своими соображениями о развитии земли, о возможностях привлечения инвестиций, о перспективах развития градостроительства с учетом уже наметившихся инвестиций, и государственные мужи и жёны в общих словах посокрушались о делах насущных. Экономика, чтоб ее. Которая идет рука об руку с политикой. А политика намекает: инвестиции будут не так чтобы крупными и ненадолго. Что является не очень хорошей новостью. Но они будут, что является приятным известием. Затем выдающийся архитектор обратил внимание на герра Талау и поинтересовался, чем занимается его уважаемый собеседник. И герр Талау охотно начал рассказывать. О молодых людях, которые вынужденно оказываются изолированными, лишенными возможностей как-то интегрироваться в общество. Потому что когда шустрые дети благополучных родителей зубрили, неблагополучные дети росли самосевом. Потому что по негласным данным, которые подтверждаются личным опытом сотрудников герра Талау и его самого, первые рабочие места многим детям находят их родители, а что делать тем, на кого родителям наплевать? Потому что Германия – страна благополучная на первый взгляд – страдает болезнью любого общества – классовостью, пусть и не в марксистском понимании. Потому что слои общества оказываются достаточно изолированными, и прогресс – прыжок с низшего на высший уровень – дело сложное и трудоемкое, для многих почти невозможное; обратное же – плевое дело, и особенно сложно оказывается людям с иммигрантскими корнями. Те – как вливаются в страну и задерживаются где-то на периферии, так и существуют на ней же. Параллельное общество, увы. – Кстати, – сказал главный архитектор и воздел указательный палец. – Мой коллега, не в последнюю очередь ученик. – Он обернулся, подозвал мужчину – смуглокожего брюнета с вишнево-карими глазами. – Рауль Витторио Бернарди. Немец. – И он довольно улыбнулся. – Из первой иммигрантской волны. Рауль может с полным основанием считать себя немцем. Правда? Рауль Витторио Бернарди улыбнулся, сверкнул ослепительно белыми зубами, пожал плечами. – Боюсь, ни один итальянец в здравом уме не признает во мне итальянца, – пожал он плечами. Жест был истинно латинским – человек, так пожимающий плечами, принимает любой каприз фатума, следует ему до последнего, но даже стоя на краю пропасти, будет улыбаться, ослепляя всех улыбкой. – Так что я дома. Здесь, в Германии. Я с любопытством слушал ваше мнение, герр Талау. Должен признать, вы занимаетесь очень трудным и щепетильным делом. – Думаю, мы можем оказать услугу обществу, Рауль, – продолжил знаменитый архитектор. – К сожалению, я лично не смогу быть полезным герру Талау, потому что моя контора лишает меня возможности поддержать молодых людей без какого бы то ни было образования, а вот Рауль может заинтересоваться программой. – Мы не берем учеников вообще без образования, – меланхолично произнес Рауль Бернарди. То ли возразил, то ли отмахнулся. – Речь не идет об учениках, – решительно улыбнулся герр Талау. – Речь идет о практикантах. О ребятах, которые получают возможность познакомиться с самыми различными сферами современной экономики, познакомиться с незнакомыми отраслями, определиться со своими предпочтениями, вырваться из того болота, в котором находятся, расширить круг общения. Кроме того, герр Бернарди, один молодой человек, к которому я испытываю значительную симпатию, увлекается изобразительным искусством. – Значительную симпатию? – усмехнулся Бернарди. – Звучит многозначительно. – Я незнаком с этим молодым человеком, поэтому составлял свое мнение о нем на основании его личного дела. За него ходатайствует моя коллега, – пояснил герр Талау. – Ситуация у этого человека не самая простая, и по тем сведениям, по которым мне пришлось составлять картину, он именно что относится к маргинальному обществу. Пока еще за ним не водится отчетливо незаконных дел, но он находится на распутье. То место, где он проживает, заслужило свою дурную славу, но этот человек не собирается ей уступать. – Это наверняка не самый простой случай, – рассудительно произнес знаменитый архитектор. – У него скорее всего уже сформировались определенные социальные навыки, это может быть сложно. – Это может быть интересно, – задумчиво заметил герр Бернарди. – Это может принести дивиденды, – подхватил чиновник из министерства. – Места для таких практикантов обеспечиваются из федерального бюджета. – Он повернулся к герру Талау. – И мы рассчитываем на то, что федерация согласится, что проект перспективен. У вас же уже есть, чем похвалиться, герр Талау? – Я могу рассказать о нескольких случаях, которые как раз и показывают, что программа эффективна. Например... Город, в котором Виталик жил, насчитывал тысяч пятнадцать человек. Или семнадцать. Или восемнадцать. Точно не знала даже фрау Шмиде. Он был небольшим, а за сорок километров от него располагался еще один городок, тоже крохотный – в сравнении с той же Самарой. И в нем-то и проходили языковые курсы, на которые отправили Виталика. Талгат сразу заявил, что там будут одни русские. Его знакомый, который, между прочим, и познакомил его с Серегой, закончил такие курсы. Он теперь перебрался в Гамбург. Так у него в группе было семнадцать русаков, алжирец и два чувака из Ганы. Но Виталику снова не повезло: он был единственным русаком. Поляков – целых четыре. Албанцев – два. Арабов из Ливана, Ирака и еще откуда-то – то ли семь, то ли восемь. И двое из Ганы – один коротышка, карманного формата человек, и второй – огромный, ширококостный, мускулистый, крупногубый, с лилово-черной кожей, с красными белками глаз, одетый в ослепительно-яркую салатовую ветровку, обутый в неоново-оранжевые кеды, в белых, едрит его, джинсах – и с маникюром. Преподаватель на курсах сообщила Виталику, что в группе есть еще выходец из СНГ, но он – она – на больничном. Виталик пожал плечами. Не везет, так с детства. Что делать-то. Этот из Ганы пытался заговорить с Виталиком на английском. В школе-то он английский как раз и учил, но это было сильно давно. Пару слов связать можно было, но не более того. А этот огромный из Ганы обстреливал его вопросами: как давно в Германии, правда, что русские пьют водку вместо завтрака, почему он не ходит на курсы в своем городе, чем будет заниматься после того, как получит сертификат. И сам рассказывал: он твердо намерен отправиться на поиски лучшей жизни в Берлин, там у него есть много знакомых, он собирается открыть ночной клуб и уже даже присмотрел место. Ночной клуб. В Берлине. По сравнению с этой мечтой желание Виталика выучиться – просто выучиться – не казалось несбыточным. Он даже смог улыбнуться. Охотно ответил на вопросы преподавателя. На перемене показал наброски, которые сделал, пока ехал в электричке. Попытался сделать портрет Адебайо и решил, что получилась полная фигня, а Адебайо был доволен и даже горд. Ливанцы – те были куда более сдержанными, на портретные упражнения Виталика смотрели неодобрительно, пусть и не могли удержаться от любопытства. Албанцы – захотели, чтобы Виталик сделал их портреты. Иными словами, это было занятное испытание. Очень полезное. Позволяющее обрести что-то, смутно похожее на уверенность в себе. Позволяющее вырваться за пределы того круга, в который Виталик был заточен. Познакомиться с новыми людьми, каждый из которых был по-своему интересен, и забыть о прошлых злоключениях, подготовиться к новым испытаниям. Ну ладно, насчет «забыть» он погорячился, достаточно было сойти с электрички и свернуть на улицу, ведшую к хайму, чтобы ощутить, как ноги наливаются свинцом, как закладывает ватой уши, как становится липкой кожа. «Эти» – Ванька с Талгатом – никуда не девались. Ванька наткнулся на Виталика, курившего на площадке перед хаймом, отобрал пачку сигарет, ткнул его в плечо и сказал, что Виталик полный дурак, что мотается в ту дурацкую школу. И наверное, только время – ранний вечер, только то, что было светло и на улице было полно народу – и спасло его от других неприятностей. Это постоянное существование в ожидании либо зуботычины, либо Ванькиного или Талгатова приказа немедля идти в супермаркет, и похрен, что денег у Виталика ноль, а до начала месяца и законной выплаты еще полторы недели, приводило его в отчаяние. Он, побывав в другом городе, познакомившись с новыми людьми, вознадеявшись на что-то особенное, почти поверив, что и с ним может случиться что-то такое, возвращался в хайм, в котором не менялось ничего. Тетя Аза со своей семьей жила все в тех же двух комнатах уже пять лет. Жена Талгата была беременна четвертым ребенком, и взгляд ее был таким же пустым, как и полгода, как восемь месяцев назад, как когда она носила третьего. Сам Талгат все так же рассказывал о том, как он строил всех в своем городе и как его боялись менты, и переговаривался с Серегой из Гамбурга и то ли платил за что-то тайное, то ли платили ему. Ванька – тот, говнюк, все так и бегал за какой-то девкой, вроде даже другой, но тоже пышнотелой, смуглой, с желтыми волосами – вроде как блондинкой. А еще – дурное дело – Виталик шагал по своим делам мимо вокзала да в направлении библиотеки. И лежал его путь мимо полицейского участка. Больше его не вызывали, оберкомиссар Ролофф сказал, что для него все ясно, дело будет передано в прокуратуру и Виталику следует дожидаться вестей уже оттуда, но проходить мимо этого здания, которое выглядело так неказисто – свинцового цвета коробка с квадратами окон, – Виталик все равно опасался, словно суеверно боялся: выскочат бравые ребята в темной спецодежде, заломают ему руки и поволокут в какую-нибудь из комнат, а там будут допрашивать, требовать, чтобы рассказал, где и что крал и с кем подельничал. И вот он шел, причем по другой стороне улицы, а у участка какое-то столпотворение было. Патрульных машин – и с синими, и с зелеными полосами – стояло как бы не дюжина, и просто микроавтобусы тоже там были, у которых только номера и указывали на то, что это не простые экипажи, а очень даже полицейские. И там были те – спецназовцы – в той спецодежде; они снимали бронежилеты, стягивали маски, упаковывали все и переговаривались буднично, перебрасывались шутками, кто-то даже смеялся. И Виталик замер. Как придурочный. Стоял и смотрел, прикидывал... кто его знает, что он прикидывал. Хрен к носу, не меньше. Как бы не Ержи, один из поляков, рассказывал, что эти из спецвойск тренируются так, что дело реально до кровавого пота доходит. И в спецсилы с фиговым аттестатом не попадешь – там нужно отличником быть. И где там Виталик – недоучившийся, так и не начавший работать, не делающий практически ничего. А сердце билось в исступлении, черт бы его подрал, а уши начинали полыхать, а дышать приходилось с усилием. Их там много было, высоких. А расстояния было метров пятьдесят, не меньше, и не увидеть, те ли глаза на него смотрели или нет. Виталик потоптался еще немного, посмотрел на них – поискал, есть ли, нет ли – и порысил дальше по своим делам. Добежал до перекрестка и – не удержался. Оглянулся. Помедлил секунду-другую. И заставил себя пойти по делам. Виталик возвращался домой ранним вечером. «Каритас» закрылись, библиотека вообще до двух работала. Площадь пустовала – дождь моросил, и чем еще можно было заняться, чтобы только не идти в хайм, представлялось с трудом. Еще и не мешало отдохнуть малость, выспаться, потому что электричка отходила в полвосьмого утра, как-никак, а до вокзала еще дошлепать надо. И он привычно осмотрелся, попытался определить по окнам, дома ли Талгат – у него обычно шторы бывали задернуты, дома ли Ванька-лезгин или хотя бы у своей девки – но тут только на авось полагаться, и решил рискнуть. Он занырнул в боковой вход и пошел к лестнице. И, сука, разумеется, на ней наткнулся на Ваньку. – О! Я как раз от тебя, – сказал он и потянул за собой. – Пошли, дело есть. – Пошел ты, – огрызнулся Виталик и попытался вырваться. – Чего ты козлишься? – безразлично бросил Ванька. – Пошли давай. И по дороге к непонятной пока еще цели он объяснял, что кроссовки у него фигня фигней, и что куртку новую тоже не мешало бы. Талгат на днях два раза был в торговом центре, и там охраны вообще нет. Хреново, конечно, что там эти этикетки, и они, сука, хорошо приделаны. Талгат рассказывал, как они крепятся. Сереге еще позвонил, спросил, что да как, и тот объяснил, что их надо осторожно срезать, потому что если повредишь, то они, сука, заорут. Так что Виталик будет стоять на стреме, а Ванька в примерочной будет это делать. Инструмент с собой. – Ты придурок? – рявкнул Виталик. – Ты вообще охренел! Пусти, бля! Ванька на него внимания не обращал. Сунул кулак под нос и сказал, что Талгат ему точно черепушку проломит. Виталик огрызнулся – и получил кулаком в живот. Несильно: Ванька не дурак был перед людьми на рожон лезть, – но у него получилось-таки напомнить, что будет, если. Охраны в торговом центре на самом деле было всего ничего. И что, наверное, было хорошо: шмоток лежали горы, в торговом зале было тесно, продавцы толкали тележки с новым товаром, людей тоже было много, и, возможно, сама идея была не самая дурная – насколько вообще можно одобрять такую идею. В такой толчее пару вещей умыкнуть – плевое дело. Ванька деловито шагал к стойкам с куртками. – О, классная штука, – сказал он, решительно снимая одну. – Я уже мерил. Вот, мой размер. Виталик стоял у примерочной, старался не слушать, как за ширмой копошится Ванька, старался не думать о том, что он там делает, и ни в коем случае не глядеть перед собой. Время от времени оглядывал помещение, чтобы убедиться: никому до них не было дела. – Ты тут? – глухо спросил из-за ширмы Ванька. – Слышь, принеси там еще свитер. Такой зеленый. Виталик послушно поплелся к полкам с пуловерами. Вернулся, отдал Ваньке. – Ну? – спросил тот, высунув голову из-за ширмы. Сволочь ведь, выглядел довольным – лоснился этим самодовольством, хотя, кажется, румянец у него на лице проступил нервный. Виталик покосился на него и отвернулся. – Все тихо? –самодовольно спросил Ванька. – Пошли тогда. Они вышли. Виталик старался держаться как можно дальше от него. Хотя – поздно было, зараза. Очень поздно. Это стало понятно, когда через квартал к ним подошли двое полицейских и попросили пройти с ними. Ванька-придурок начал орать: «Что за фигня? Что за дела?». Виталик, к своему собственному удивлению, вздохнул с облегчением.