Третья стена

После пары воистину напряженных дней в жизни Виталика снова не происходило ничего. Причем совсем ничего. Казалось, он катится по колее, которая невесть откуда взялась, а вокруг ночь, и колея глубокая, и по бокам тихо шелестят деревья, и луны нет. Тишина кругом, хоть бы звездочка на небе, и ни тебе до леса дела нет, ни лесу до тебя. Телега знай катится по этой колее, и ничего не может случиться в твоей жизни. Виталик грешным делом уже и забывать начал, что с ним происходило пару-тройку недель назад: у него были другие интересы. Карандаши опробовать, которые Рауль Бернарди ему подарил, сделать еще один рисунок на той бумаге, но сначала – это ритуалом становилось – провести по ней пальцами: бережно, трепетно, словно обещая этим касанием что-то себе, например, что совсем скоро он только такую бумагу и будет использовать, бумаге – что не подкачает, и что на ней нарисуется, будет хорошо. Виталик медитировал пару секунд, просто касаясь кончиками пальцев бумаги, улыбался многозначительно и приступал к делу. В такие моменты хотелось надеяться, верить, представлять себе с головокружительной четкостью, что все именно так и будет, и что все образуется. Несколько раз он заглядывал к фрау Шмиде – и чтобы похвастаться, что у него заметен прогресс на тех курсах, а на промежуточном экзамене он и вообще семьдесят процентов набрал, и чтобы доложить, как обстоит дело с новой квартирой: документы оформлены, и через два с небольшим месяца можно будет съезжать отсюда и въезжать туда. И чтобы поинтересоваться как бы мимоходом, нормально ли это, что от полиции никаких вестей. Фрау Шмиде звонила в полицию, затем – в прокуратуру, интересовалась, как обстоят дела, и сообщала Виталику неутешительное: материалы дела находятся на рассмотрении. Виталик представлял иногда, что случится чудо, и о нем забудут. Но на это, наверное, было глупо рассчитывать – с занудными немцами, которые живут по расписанию и, прежде чем обосноваться на новом месте, утверждают план всего у непосредственного начальства. Ванька Сулейманов, кажется, присмирел. Вообще самой противной во всей этой ситуации была невозможность предсказать их поведение – его и Талгата. Виталик-то что, с ним все было ясно. Незадолго до полвосьмого он выбегал из хайма и рысил на вокзал; через восемь с небольшим часов возвращался домой. Дальше – ну дальше либо библиотека, либо в «Каритас» вечерок посидеть, полистать газеты или помочь, если просят, но домой-то все равно возвращаться нужно, выспаться там, отдохнуть, потому что с утра снова на учебу. И это как раз было предсказуемо. Не так с Талгатом и Ванькой. У них ни режима особого не было, ни причин его соблюдать. А это значило, что на них в принципе можно было наткнуться в любой момент. Виталик мог идти на раннюю электричку, а Ванька стоял у урны, ежился, зевал и вяло курил – еще не ложился: то ли киношка, то ли в карты играл, то ли еще какая беда, ну и Талгат с ним. Вечером возвращаться – тоже беда: они могут просто сидеть на лавочках, от нечего делать ругаться, друг перед другом хвалиться, и так весь день, или еще какая фигня, но мимо них не проскочишь. Виталик уже пообещал себе: когда перетащит все свои пожитки в свою новую квартиру – свою, по-настоящему свою, которую он ни с кем делить не будет, которая будет принадлежать ему и только ему и которую он сможет обустроить по своему усмотрению – он притащит в нее бутылку вина, сядет напротив окна, поставит какую-нибудь тихую музычку и будет смотреть на небо, пить вино и слушать тишину в своей квартире. Но до того времени еще два месяца; и пусть Талгат с Ванькой вели себя тихо, их едва ли хватит надолго. И Виталику, по правде говоря, надоело до чертиков прятаться от них. Как будто он виноват перед ними в чем-то. И прав оказался, зараза. На свою голову, не иначе. Летел домой, блок с набросками, пенал, учебники – сзади в рюкзаке, в руке полбулки хлеба и тетрапак айрана, желудок гнал домой и ужинать, Виталик исходил на слюну – и Ванька ругался с каким-то арабом из новых. Виталик не успел спохватиться и шмыгнуть за угол до того, как Ванька его заметит, а убегать – а вот шиш ему. Ванька мгновенно переключился с араба на Виталика – сделал, сука, вид, что с этим арабом разобрался и больше ему ничего не нужно, рявкнул на Виталика, чтобы подошел поближе, спрыгнул с крыльца, направился навстречу. – Что, жрать будешь? – спросил он. Словно непонятно было, зачем Виталик держит в руке хлеб. Виталик и не ответил. Ванька ни с того ни с сего начал рассказывать, какой классный хлеб пекла у них в поселке первая частная хлебопекарня. Араб заскользнул в дверь, Виталик тоскливо посмотрел ему вслед, а Ванька знай себе заливается о своем бытье в России. Как будто это самая важная тема, и на нее просто обязательно нужно говорить в без пяти минут восемь часов вечера на крыльце общежития. Виталик подумал было сказать Ваньке, что араб ушел уже, но тот спросил: – Ну что, из полицай есть что? Виталик пожал плечами. – Нету. Постоял немного, поколебался, спросил значительно дружелюбнее, чем только что думал о нем: – А у тебя? Ванька покачал головой, достал сигарету, сунул в рот, щелкнул зажигалкой и уставился на огонь. – Не. И не вызывают нифига, – хмуро признался он. Боялся, сволочь. Если бы признал это открыто, как-нибудь криво-косо, но вслух, Виталик подумал бы, что рисуется, но хотя бы искренен. А Ванька как раз браво прикидывался бесстрашным железным человеком, чтоб его триста раз того этого, и Виталик, даром что неопытный щенок, улавливал этот сыроватый, кисловатый запах, который не носом воспринимался, а затылком, не сердцем – печенью, что ли – запах страха, который сам Ванька наверняка был готов списать либо на насморк, либо на плохо работающую канализацию. Только бы не принюхиваться к себе. Он и самые разные предположения делал. Мол, Серега сказал, что ничего страшного, Ванька с Виталиком взяли же по мелочи, ну и типа сразу вернули, так что все должно быть в шоколаде. Он многих знает, так они вообще фигней отделывались, штрафом, и ничего. Виталик стоял рядом, тоскливо глядел по сторонам и угукал, изображая участие в разговоре. Ванька закончил предсказуемо: – Сигареты есть? – Нету, – буркнул Виталик. – Только что последнюю скурил. Ванька ухватил его за джемпер, зашипел что-то угрожающее. Виталик уставился на него, злобно прищурился. Хрен его знает, что делать в таких ситуациях – на помощь звать, его пинать, ругаться в ответ, а толку? – Пусти-и-и, – зарычал Виталик. – Убрал руку. Ванька приподнялся на цыпочках, потянул Виталика на себя. Тот – злорадно обвел взглядом окна и снова уставился на Ваньку. Неужели этот ушлепок окажется таким дураком, что на глазах у всех Виталика учить уму-разуму начнет? Ванька отпустил его, сделал шаг назад, тыкнул его кулаком в плечо, больно тыкнул, гад. – Я тебе еще устрою, – пообещал он. – Угу, – скептически произнес Виталик. Ванька попытался его пнуть; Виталик отскочил, постучал костяшками пальцев по лбу. – Совсем придурок? – спросил он. Но до своей комнаты Виталик бежал. Во избежание, так сказать. И весь вечер вздрагивал от каждого непонятного звука в коридоре и долго колебался, прежде чем пойти в туалет. Биргитт поприветствовала Виталика широкой доброжелательной улыбкой. Мимика у нее была что надо, и морщины вокруг глаз и рта – тоже. А серьги – те больше ловцов снов напоминали, чем нормальные декоративные финтифлюшки для ушей. – Шеф обычно появляется около девяти. Он попросил меня провести вас к вашему рабочему месту и представить коллегам, – говорила она, направляя его к мастерским. – Вы будете прикреплены к нашему Хайно на первые три месяца, но некоторое время и с другими ребятами будете работать. Шеф рассчитывает получить от города подряд по благоустройству, и если Хайно решит, что вы готовы, то сможете поучаствовать. Она толкнула его локтем в бок и подмигнула. – Шефу очень понравились ваши рисунки, – понизив голос, словно сообщая страшную тайну, сообщила она. – Эй, Хайно! Я привела тебе Виталия. Вы же не против, что мы обращаемся к вам по имени? У нас так принято. Я – Биргитт. А вот этот пижон – Хайно. Виталик понимал через два слова на третье, о том, чтобы еще и отвечать, речи не шло вообще, он переводил с Биргитт на Хайно и снова на Биргитт круглые глаза, вымучивал улыбку и изредка кивал головой, когда был почти уверен, что это будет уместно. Он до побелевших костяшек сжимал свой рюкзак, который держал перед собой, словно защищаясь от чего-то, и тихо надеялся, что не пропускает критически важную информацию. Биргитт поздоровалась еще с одним человеком, представила Виталика и ему и наконец сказала, подводя к столу: – А это ваше место. Она с довольным видом похлопала по столешнице, словно лично отбирала мебель для новоприбывшего, и пояснила: – Место хорошее, у окна. Хайно покажет вам, где кухня и туалет, ну и все остальное, познакомит с ребятами. А мне пора. Желаю вам хорошо отработать первый день! Виталик успел сказать свое коронное «данке шон», прежде чем Биргитт ушла, посмотрел на стол, на окно, жалобно улыбнулся Хайно. Тот как ни в чем не бывало, совершенно не обращая внимания на его растерянность, предложил: – Как насчет того, чтобы поставить свой рюкзак и прогуляться по мастерским? Я познакомлю вас с другими. Виталик осторожно опустил рюкзак на стул, положил поверх ветровку и сделал пару нерешительных шагов к Хайно, чью фамилию Биргитт называла, но она – фамилия – мало того что была длинной, так еще и совершенно немецкой, не вызывавшей никаких ассоциаций. То ли дело простое «Воробьев». Или Аджапаридзе. Или Эймумолыраджиев. Ну просто же запомнить. А с немецкими фамилиями этот фокус не проканывал. Шмиде-Краузе-Крамер еще куда ни шло, а как что сложней, так Виталик чуть ли не с бумажкой ходил, постоянно подглядывал. А их, таких как Хайно С-очень-длинной-немецкой-фамилией, работало в фирме Рауля Бернарди человек двадцать. И всех не упомнишь. Счастье, что на дверях были небольшие таблички с фамилиями – какой-никакой, а шанс познакомиться с Хайно и с остальными. Кухня была большая. Со столом, за которым легко могли поместиться человек десять, а если придвинуть еще один и сесть потесней, так и все остальные. Таня, кажется, ставила на стол чашки. Еще один человек, чьего имени Виталик благополучно не расслышал, распаковывал сверток. – Купил на пути сюда, в Бакхусе, – пояснил он Виталику. – Кстати, Стиви, там твой любимый хлеб по спецпредложению! – Завтрак, – хладнокровно пояснил Виталику Хайно и оседлал стул. – Мы решили посидеть все вместе пятнадцать минут, пока работы не очень много, то-се, и познакомиться с тобой поближе. Так что усаживайся и приступай. Приятного аппетита. Курт Юргенс сидел с планшетом за столом на кухне и делал вид, что просматривает новости. Рауль – тот был сосредоточен, читал статью в Хандельсблатте. Кофе стыл. Сандвичи сиротливо лежали на тарелках. Телевизор бормотал что-то себе самому. Курту лениво подумалось, что эта кухня могла бы запросто сойти за паноптикум одиночеств. Шумных, элегантных, примечательных, но одиночеств. Наконец Рауль Бернарди отложил газету. Принялся за свой кофе, сандвич – и все молча. Только бросал отстраненный взгляд на телевизор. – Во сколько вы вылетаете? – спросил он. – В семнадцать-пятнадцать, – механически ответил Курт. Не глядя на него, предпочитая окно. Рауль поиграл желваками, допил кофе. Ушел в спальню. Двенадцать лет. Двенадцать чертовых лет. Они оба шли к своим целям, рассчитывая, что их общая цель останется неизменной, и вот они сидят на кухне, и им почти не о чем говорить утром. Рауль вернулся с пробежки, купив по пути любимые булочки Курта, а тот не чувствует никакой благодарности, потому что ритуалом этот знак заботы был лет этак десять назад, еще восемь лет назад он что-то значил, а сейчас Рауль едва ли помнит, зачем делает это. Неужели чтобы доставить пару приятных минут Курту? Неужели? Курт сварил кофе покрепче, яйца всмятку, хотя сам был равнодушен к ним, неужели для того, чтобы побаловать Рауля? Неужели? Он вернется через трое суток, все это время будет исправно слать сообщения: Вылетаем. Сели. Устроился в гостинице. Вылетаем. Сели. Что-нибудь купить из продуктов? Да, заканчиваются сливки. И кто его знает, что с этим делать. Это, наверное, привычно для многих и многих, но так не должно быть. Рауль вернулся, уже одетый, готовый отправляться на работу. – Уже известно, с кем ты летишь? – спросил он. Особым голосом, будничным, что ли, скучным, голосом человека, который заранее знает ответ, и то, что сам вопрос совершенно никому не нужен – ни одной из сторон, но его наличие все-таки более приемлемо, чем отсутствие. – Разумеется, – в тон ему ответил Курт. Рауль нагнулся, замер на секунду, привычно положил руку на плечо – и словно заколебался. Наконец прижался щекой, коснулся ее губами. – Не забудь отправить сообщение, – тихо сказал он. Курт положил руку ему на поясницу, заглянул ему в глаза, прикрыл свои и коротко поцеловал Рауля. Ответил: – Разумеется. Рауль изобразил улыбку. Выпрямился. – В субботу мы идем на вернисаж, помнишь? Курт отвернулся к столу и кивнул. – Хорошо, – бросил Рауль. – Счастливого пути. У него было достаточно времени, чтобы неспешно добраться до бюро. У Курта было достаточно времени, чтобы сходить в тренажерный зал, принять душ, выгладить униформу – не по необходимости, а по привычке. Хотя – все-таки по необходимости: отвлечься. Неторопливо собираться, совершая движения, которые за многие рейсы отработались до автоматизма. Затем отправиться в аэропорт. И думать по дороге, что он мог сказать, что должен. И должен ли он был что-то сказать. А Ванька-лезгин и Талгат такой проблемой не терзались. Они говорили много и громко – и плевать им было на то, что по этому думают те, кому их слова вроде как предназначались, а также случайные прохожие свидетели и просто невинные жертвы их луженых глоток. И чего они разорались в рекреации, кто его знает. Возможно, они и сами толком не смогли бы объяснить, если бы даже от них и попробовали в мельчайших деталях восстановить события того дня. С ними еще Ден Гришин – тоже орал. На Муху, как они его звали. Мохамада Заилиля. Талгат был уверен, что Муха из Сирии, Ванька был готов порвать на груди рубашку в попытке доказать, что Муха из Ливии, истинно из Ливии, там еще этот, как его, что-то там. Ну как-то так. Ванькиной эрудиции хватало на смутное припоминание событий, которые могли иметь место в мировой истории, и очень расплывчатое их описание. Зато у него были очень четкие убеждения, из-за которых могли пострадать многие и многие окружающие. Собственно говоря, Муха как раз и пострадал. Ден орал на Муху на немецком, Талгат тоже угрожал ему, но на русском, и повторял несколько немецких фраз, в которых грозился замочить его, выхватил откуда-то выкидной ножик, которым буквально пару недель назад хвастался перед тем же Мухой и еще парой ребят. Ванька не отставал, потрясал кастетом. Затем в комнату заглянули двое ливанцев, и ор продолжался на шесть голосов. А потом – Ден, Талгат и Ванька отправились на улицу, чтобы перекурить и решить, что купить – пива или таки водки. Они были убеждены, что как следует проучили этого ливанца – или ливийца – или сирийца, Муху, короче, и он будет уважать их, а то совсем распоясался. Мохамад Заилиль был несколько иного мнения о произошедшем, что и изложил в полиции. Он был тем еще клиентом, мигрировал между психиатрическим отделением местной больницы, прокуратурой Шверина и всеми социальными работниками, которые имели несчастье быть так или иначе, сколь угодно опосредованно причастными к его судьбе, но заявление было подано, а в нем Муха указал со свойственным ему драматизмом, что ему и угрожали самыми разными карами, и оскорбляли его народ и – его религиозную принадлежность: каким-то макаром Муха умудрился оказаться коптом. И если первое не вызывало у сотрудников полиции ничего, кроме уныния, то второе заставляло насторожиться, а третье – вынудило привлечь к расследованию комиссаров из земельной полиции. Толерантность и этническая и религиозная терпимость, не меньше. Правдой ли было все это, едва ли сам Заилиль мог сказать, а что Ден и Талгат с Ванькой-лезгином забыли об обвинениях, которыми перешвыривались с Мухой и его земляками, так в этом сомневаться не приходилось. Они были уверены, что нагнели достаточно страху, чтобы стать самыми уважаемыми братками если не во всем городишке, так в хайме точно. Они долго еще смаковали в Ванькиной комнате свои достижения, подогревая свой триумф водкой, Ванька порывался идти бить морды этим черножопым, которые вмешались в мужской разговор, и расходились они под утро. Ден – к родителям в город, Талгат – в одну из двух своих комнаток, которую оборудовал вроде как под спальню. И все было вроде как хорошо. Хорошо, да не хорошо. Земельная полиция к таким случаям относилась очень серьезно. Да еще общежитие для переселенцев. Да еще такая сомнительная репутация у людей, которые были замешаны в скандале. Свидетели тоже наличествовали, которые пусть и не могли точно сказать, из-за чего сыр-бор разгорелся, и действительно ли Талгат Бейджиев, который повсюду заявлял, что убежденный мусульманин, и Иван Сулейманов, которому было все равно, но мог побыть и мусульманином, оскорбляли копта Заилиля именно потому, что он копт. Социальные работники – те не могли однозначно подтвердить или опровегнуть утверждения герра Заилиля, тем более что он сам некоторым образом не безгрешен, но кое-что интересное о господах Бейджиеве и Сулейманове поведать могли. И кое-какие показания полицейских, а с ними – допросы некоторых обвиняемых, которые пусть и не жили на момент расследования в общежитии, но обитали там ранее – и в их показаниях тоже всплывали имена Талгата и Ваньки. И прокуратура обратилась в участковый суд с ходатайством о проведении следственных мероприятий. Виталик об этом не знал. Позвонил однажды Зееманну, чтобы спросить, как там дела, тот начал что-то говорить, Виталик уловил, что вроде речь шла о суде, а так ли он понял и то ли ему Зееманн говорил – неизвестно. Ни облегчения это не принесло, ни большей тревоги. Он поблагодарил Зееманна, а тот вроде задал ему вопрос. Виталик помолчал и осторожно спросил: «Wie, bitte?». Зееманн повторил вопрос, на сей раз медленней и отчетливей – он интересовался, принуждает ли его Сулейманов к каким-то противоправным действиям. Виталик поколебался и попытался объяснить, что он теперь весь день на практике в одном бюро в Ростоке, а вечером и приезжает очень поздно, и старается незаметно попасть в свою комнату, и в общем-то пока справляется. Так что он их просто не встречает. Зееманн спросил, наносят ли ему визиты эти люди. Так и спросил: наносят ли вам визиты. Было дело: кажется, Ванька ломился в дверь и что-то пьяно орал. Виталик не открыл, но при первой возможности удрал из комнаты: Ванька ушел, и Виталик слышал, как он, идя неровно, шатаясь, уходит и базарит с Талгатом по телефону, и слинял. Ночевал на вокзале, чего уж. Зато у него не было никакого шанса пропустить электричку, утешал он себя. Но рассказывать об этом полицейскому, пусть даже такому понимающему – дудки. Потому что чего доброго ему придется еще и за то отвечать, что отливал, простите за подробность, прямо рядом с вокзалом, за углом. Нарушение общественного правопорядка. Виталик и сказал: возможно, но я редко стал бывать дома, так что не знаю. Зееманн еще раз напомнил ему, что всегда готов помочь и поддержать, если что, и Виталик искренне поблагодарил его. И потом долго раздувался от гордости: по телефону с немцем говорил, и они даже друг друга поняли. А потом сник: а ведь не мешало бы Бернарди рассказать, как он вляпался. И пусть это приключение с торговым центром было так давно, что самому Виталику уже и не верилось, что с ним такое случилось, а ведь бумага-то или та хитрая компьютерная система, которой пользуются в полиции, – она все помнит. И по правилам хорошего тона следовало, даже не так: совесть требовала рассказать о ситуации человеку, который пошел ему навстречу и поддержал, хотя мог бы и сказать, мол, на кой ему ворюга в конторе. И было страшно. А еще: стыдно. Каждый раз, когда Виталик оставался один на один с собой, особенно когда все уходили на обед куда-нибудь, в ближайшую ли булочную или за столики на заднем дворе, а Виталик оставался за своим столом, говоря, что не голоден или еще какая фигня – неудобно было, что кроме самого дешевого хлеба и куска сыра у него и нечего было пожевать, счастье хоть кофе в бюро халявный, он рисовал, упоенно изучал журналы, которых в этой конторе было немерено, и когда закрывал очередной и вставал из-за стола, своего личного, между прочим, стола, ему было стыдно. Как будто он обманывает этого Бернарди и его работников, что ли. Поэтому Виталик не просто пообещал себе, что он больше никогда ничего такого не сделает; наобещать можно чего угодно и кому угодно. Он старался и вести себя соответственно, потому что понял, болезненно, горько, мучительно усвоил: пофигу на кого угодно, часто же можно оказаться в ситуации, когда никто не видит и не перед кем притворяться хорошим. А вот что ты сам видишь – это куда важней. И он старался быть себе самым строгим судьей, куда хуже, чем добродушный Хайно, чем гостеприимная Биргитт, чем заботливая фрау Шмиде, чем строгий и недоступный Рауль Бернарди. А самой главной причиной этому было – хотя Виталик себе самому ни за что и никогда не признался бы: чтобы можно было бесстрашно глядеть в глаза тому незнакомцу, чьего имени он не знает и, наверное, не узнает никогда. Виталик уже и не спал, сидел на подоконнике, подобрав ноги, пил утренний чай, смотрел на светлеющее небо, готовился к очередному дню – рано-рано на вокзал, сорок минут в электричке, бодрой рысью до бюро, там полистать журнальчики, потрепаться с Хайно о том о сем, сделать вид, что внимательно слушает рассказы о каких-то передачах и сериалах – и за работу. Все было как обычно – и не как обычно. Отчего-то машины подъезжали к хайму одна за другой, такого и в субботние-воскресные дни не бывало, а чтобы поутру да на зарнице – никогда. Допустим даже, что кто-то так сильно подрался, или там кому-то очень плохо, что пришлось скорую вызывать, или даже не одну, но тогда бы мигалки мигали, а они здесь слепят будь здоров. Но все было тихо-мирно, и никаких мигалок. А машины подъезжали и подъезжали, останавливались, и гулко звучали в рассветном воздухе тяжелые шаги людей, из них выпрыгивавших. Виталик не утерпел, высунулся в форточку. Ему, по правде говоря, страшно не было совсем. Когда пьяный Ванька ломился в дверь и требовал сигарет или выпивона – было, а тут, уже когда он смог увидеть, что машин остановилось что-то около десятка, и люди из них выскакивали очень резвые, все в темной одежде, в шлемах, тащили всякие разные дряни, – страха не было. Но любопытно было до жути. Виталик попытался свеситься из форточки, чтобы получше рассмотреть, что там происходит, потом чертыхнулся, обругал себя, открыл створку целиком и высунулся. Ага, спецназовцы! И у него заколотилось сердце. Спецназовцы вбегали в здание и вбегали, затем за ними последовали еще люди, вроде в штатском, но такие, как бы это сказать, пообъемистей. Виталик не то чтобы по природе глазастым был, но в таком месте оказался на практике и с такой профессией для себя определился, что глазомер и наблюдательность поневоле развивались. Люди эти, откровенно в штатском, отчетливо не в форме, были, тем не менее, такими же объемистыми сверху. Необычно. То есть если бы на них были куртки-пилоты или еще какая хрень, или ветровки не по размеру, то примерно такое ощущение бы они и создавали. А так – это на какую-то такую штуку было похоже, ну ведь точно: когда он в свое время глазел на таких же спецназовцев, с шутками-прибаутками рассупонивавшихся перед полицейским участком, то эти ребята с себя скидывали бронежилеты, и вот на это как раз и походили те фигуры, которые вбегали в здание. Виталик в восхищении выдохнул. Это было настоящее приключение! От кого и что потребовалось такой солидной команде, Виталик не знал. Не задумывался. Это было совершенно непринципиально. Кого бы ни пытались арестовать таким манером, его не интересовало. Ну завелось у них в хайме гнездо террористов – а что делать. До сих пор никому ничего не сделали, и ладно. Что это за Талгатом да Ванькой приехали, ему в голову совершенно не приходило. Потому что, с его точки зрения, утвердившейся за последние пару недель, это были до такой степени незначительные кадры, что для них две партульные машины – уже расточительство. Куда важней был тот примечательный факт, что в их хайме были настоящие спецназовцы, а среди них мог быть и тот, с теми глазами и с тем голосом. Виталик прислушался: вроде все утихло. Он закурил, хотя у себя в комнате предпочитал не делать этого. Но сердце билось так, что дух выбивало, но руки тряслись и ладони вспотели, а чай внезапно закончился, и Виталику до безумия сложно было усидеть на месте. Хотелось взлететь, что ли, и казалось, что он может это сделать. Хотелось выскочить в коридор и рвануть к лестничной шахте, а там заглядывать в глаза каждому в спецформе и в шлеме и проверять: он – не он? Единственное, что сдерживало: электричка. Работа. По коридору загрохотали ботинки. Эти, в форме и шлемах, не особенно задумывались, что шуму создают столько, что не на каждой стройке, и наверняка на этаже не осталось ни одного человека, который бы не проснулся от этого топота. Через пару дверей от Виталика загрохотали в дверь и потребовали открыть. Настоящий боевик, блин, вот прям интерактивный! Виталик уже и ветровку натянул, и рюкзак на плечи навесил, и свет выключил – и стоял перед дверью и колебался: можно выходить? Или нельзя? Он решился. Вышел в коридор. Вежливо поздоровался: они тут хоть стрельбу с погонями могут устраивать, но это не повод ему быть невежливым. Поглазел, как в коридор вытащили толстобрюхого коротышку – хорвата Ясмина, вредного, болтливого, но в принципе безобидного человека, который полностью и безраздельно сидел под каблуком у своей маменьки, тоже толстой коротышки, но куда менее безобидной тетки, что-то от него требовали, затем обратились к его маменьке, начали с ней говорить. Один спецназовец развернулся к Виталику и набычил голову. Виталик пожал плечами и побрел к лестнице. Оно, конечно, интересно, но на работу нужно. А на лестнице было куда интересней. В коридоре, прямо напротив двери стояло по спецназовцу. На одном этаже рядом с таким вот типом стояла пила – настоящая бензопила! Виталик не утерпел и высунулся в коридор. И этот, который рядом с пилой стоял, рявкнул на него что-то. Виталик попятился, но уходить не спешил, все глазел. Из-за двери выглянул второй в форме. Поднял руку, успокаивая товарища. Сделал шаг, стал в проеме. – Аха, – сказал он. – Райхман, Виталий. Халле-на-Зале, проверка документов. Как дела? И кажется, по голосу если судить, если верить шестому, восемнадцатому, пятьдесят девятому чувству, он веселился. Виталик счастливо выдохнул, расплылся в улыбке и – ну дурак дураком же – протянул руку, чтобы поздороваться.