Тело и его Хранитель.

Роберу надоедает притворяться спящим, и он решает отправиться на прогулку. Дэвид клюет носом в кресле, но Фэбиан не тормошит его, но и не предлагает подменить. Прохладный ветер приносит сырость с реки, и Робер зябко ежится, только покинув госпиталь. На улице пустынно. Дома, стоящие впритык друг к другу с нелепыми пристройками, что настолько милыми казались днем, настолько и пугающи сейчас при свете фонарей. Из-за тумана, который не разогнать даже ветру, уличное освещение кажется тусклым, словно от коптящих свечей. — Вылитый Уайтчепел! — бормочет себе под нос Робер, неспешно направляясь в туман, покидая приветливый и относительно светлый дворик госпиталя. Чем дальше он идет, углубляясь в узкие кривые улочки старого города, тем быстрее и мельче становятся его шаги. Робер каждый раз себя одергивает от такой семенящей походки, но снова и снова почти задыхаясь, торопливыми частыми шажочками бежит к фонарю. Потом к следующему. И так дальше. Затем ныряет в темный проулок, где, почти теряя сознание от ужаса в темноте и тесноте, держась за шершавые камни дома, что полировали столетия, несется к широкой развилке. Пряничный городок днем — пристанище дьявола ночью. Когда Роберу удается вырваться к мосту, под которым бежит Экс, он уже уверен, что сам является убийцей. — Кто засунул Беллу в вяз? — без конца повторяет он, вышагивая по мосту, заглядывая в темную воду. — Кто?! Засунул! Беллу! В вяз?! Но река молчит. Только сонный сторож выглядывает из своей будки, недоумевая, кто тут разгуливает и орет глухой ночью. Кто пригвоздил старика Уолтона вилами? Кто вышиб мозги Карла? Кто размозжил черепушку старухи Гилкрист? И, наконец, кто засунул Беллу в вяз? А не вы ли это часом, дорогой инспектор Фэбиан? — Pater noster qui in celis es, / sanctificetur nomen tuum, / veniat regnum tuum, / fiat voluntas tua, / sicut in celo et in terra, — громкий всплеск воды под мостом обрывает молитву Фэбиана. Круги на воде становясь все больше и больше, шире и шире, проглядывают на поверхности. Сильный порыв ветра разрывает туман и облака, обнажает луну. Это самый обычный город и самая обычная ночь. Ровно до того момента, пока со стороны пристани не доносится собачий вой. Робер никак не может вспомнить, как добрался до госпиталя, поднялся на нужный этаж и ввалился в палату, дыша как загнанная лошадь. — Господи! Ты весь в грязи! — присвистывает удивленный Дэвид. Фэбиан оглядывает свое пальто. — Действительно, испачкался где-то, — не менее удивленно произносит он. — Ты чумазый как поросенок! Где ты был, черт возьми?! Робер отмалчивается, стаскивая с себя насквозь мокрое пальто с подтеками грязи — кажется, он упал во все лужи по пути. На его лице следы грязных брызг, ботинки полны воды, руки исцарапаны, брюки придется выбросить. — Что с тобой? — серьезно спрашивает Дэвид. Но Фэбиан молча снимает ботинки, берет полотенце и чистую одежду, затем, так же сохраняя молчание, отправляется в душевые в конце коридора. Горячая вода действует успокаивающе, и, наконец, крупная дрожь отпускает, озноб уходит, и все ужасы ночи кажутся смешным недоразумением. Робер возвращается в палату, принимает из рук напарника чашку чая с перечной мятой и выдыхает уже расслабленно. — Так все-таки?.. Что произошло? — снова допытывается Сибрук, скрещивая руки на груди и откидываясь в кресле. — Я плохо сплю. Точнее, вообще не сплю... — Робер не хочет говорить, не хочет признавать свои слабости, но его напарник должен знать о его состоянии. Если он допустит ошибку, пострадают они оба. Профессионализм инспектора не позволяет его гордости промолчать, вынуждая рассказывать о своем нестабильном состоянии. — Ты похудел, — осторожно замечает Дэвид. — В Лондоне ты выглядел здоровее. — Не могу есть. Попытался запихнуть в себя полноценный обед — меня вырвало. Я этого не хотел! Я не специально... Аппетита нет совершенно. Все, что больше чашки кофе, просится обратно. Я не помню, когда в последний раз ел что-нибудь существеннее булки, и не помню, когда спал всю ночь или хотя бы пару часов беспрерывно. — Кошмары? — Нет... Просто не спится. Вообще никак, — Робер отпивает чая, разглядывая Дэвида поверх чашки. — Мне кажется, еще немного — и я сойду с ума. — Ну это сомнительно, — пожимает плечами Сибрук. — Еще более сумасшедшим ты вряд ли можешь стать. Робер в ответ фыркает. — Счастье, что ты пошел в Скотланд-Ярд, иначе... иначе вы, мистер Фэбиан, были бы чертовски опасным маньяком! Они молчат до тех пор, пока удар ветки о стекло не заставляет Робера вздрогнуть и расплескать чай. — Твою мать! Они не могут спилить этот ебаный сук?! — Тебе надо сменить обстановку, отдохнуть... Возможно, имеет смысл вернуться в Лондон? — И сходить с ума в одиночестве в своей квартире? Благодарю покорно! Дэвид ненадолго замолкает. — Знаешь, что я узнал? — продолжает он. — Здесь есть неподалеку конюшня. А я умею кататься верхом. — Очень рад за тебя, — ворчит Робер, все еще пытаясь оттереть с брюк влажное пятно от чая. — Говорят, лошади помогают при депрессиях и всяких таких нервных расстройствах. — Это твоей секрет от выгорания? — проявляет любопытство Фэбиан. — Это мое предложение. Мы едем кататься на лошадях. Сегодня. Отказ не принимается. Робер где-то с минуту сидит, открыв рот, затем начинает, запинаясь, приводить кучу доводов против этой затеи. — За пару часов без нас с Ли ничего не случится. За ним присмотрят проверенные люди. — Нас отстранят за такое! — прибегает к последнему аргументу Фэбиан, но уже и так понятно, что они едут кататься верхом. Ковер из влажно блестящих гниющих листьев скрадывает все звуки. В голых ветвях запутался туман и летучие паутинки с росой. Замшелые камни, серое небо. Но это и на сотую долю не так страшно, как казалось ночью. Долина полого спускается к реке, город разместился чуть в стороне. — Лошади у меня смирные, все местные детки катаются, — заверяет хозяин, радуясь выручке за прокат. Роберу все равно кажется, что кобыла, которой его доверили, подозрительно косится на него и на дне больших черных глаз притаился коварный замысел. Они кормят лошадей яблоком и неспешно бредут по редкому леску у конюшен, ведя лошадей под уздцы, не торопясь садиться верхом. — Ты думаешь, он придет в себя? Вспомнит что-нибудь? — спрашивает Робер, не уточняя, кого имеет ввиду. И так все ясно. Дэвид лишь пожимает плечами. — Иногда... Иногда мне хочется, чтобы он умер, — шепотом признается Фэбиан. — Мне страшно представить, что испытает человек... прекрасный молодой юноша, придя в себя никому не нужной обезображенной куклой. — А ты не представляй. — Думаешь, так просто отключить чувства? — У тебя слишком живое воображение. Это делает тебя гениальным сыщиком, но чертовски не приспособленным к собственной деятельности человеком. — Мы так и не узнали, кто такая Белла. Она даже не Белла вовсе! — после продолжительного молчания произносит Робер. — Может, оно и к лучшему? Что мы скажем ее родителям? Ваша дочь задохнулась, глядя на небо? И мы не знаем, кто это сделал... — Садись, — коротко приказывает Дэвид, останавливая лошадей. — Что? Я не умею! — Ставь ногу в стремя и подтянись. Это просто, — Сибрук показывает, какую ногу и как надо ставить, чтобы оседлать лошадь. — А если она меня понесет? — Робер! Она на ладан дышит! Куда тебя понесет эта старушка?! Я помогу, давай залазь! — Мне... страшно, — круп лошади кажется огромным! А седло — адской штукой, на которую ни за что не усесться как надо. — Я тебя поймаю, если что. — Точно поймаешь? — Да, точно. Клянусь. — Дэвид воздевает очи горе. — Л-ладно... Робер чувствует себя неповоротливой деревяшкой, когда взгромождается на лошадь, замирая от ужаса каждый раз, когда кобыла переступает ногами. — Ну вот! Совсем не страшно! — Дэвид садится на свою лошадь. Но Роберу кажется, что его напарник прямо-таки взлетел на седло каким-то волшебно быстрым движением. — Готов? — К чему? Вместо ответа Дэвид подводит свою лошадь максимально близко к Роберу, помогает ему правильно взяться за поводья. — Не зажимай бока сильно: она подумает, что ты хочешь быстрее, — объясняет Сибрук. — Поскакали! Фэбиан с удивлением обнаруживает, что не все так страшно. Прогулочным шагом они выходят из леса, поднимаются на холм. — Ну не горбись ты так! Весь скукожился, как изюм! — со вздохом произносит Дэвид, оглядывая коллегу. — Мне страшно! — А ты расслабься! Она тебя не уронит, если не будешь обижать лошадь недоверием. — Я боюсь упасть! — Кто боится упасть — тот не летает. Ни-ког-да! — со смехом произносит Дэвид, понукая лошадь. Под крики и мат Робера они спускаются с холма рысью, несутся по опушке леса, взметая на своем пути жухлую листву, ломая хрусткие ветки, пугая вальдшнепов. — Ну ты, как куль, просто! — с укоризной цокает языком Дэвид. — Бедная лошадка, умаялась с этим каменным задом? — обращается он к кобыле, что прядает ушами в ответ. — Я его полностью отбил! И ничего он не каменный! — возмущается Робер. — Моя маленькая мягкая попа... — О чем ты думаешь сейчас? Отвечай быстро! Не думай! — рявкает Дэвид, направляя свою лошадь на кобылу Робера, от чего та пятится и трясет головой. — Что?! Я?! Ты отлично смотришься в седле! Это... красиво! Ты красивый! Что еще?! — пугается Робер, пытаясь удержаться на лошади и не паниковать от того, как она переминается под ним. — Отлично, — спокойно отвечает Дэвид. — Ни одной мысли про убийство, про свидетеля. Превосходно! Думаю, на сегодня все. — А еще я есть хочу, — устало выдыхает Фэбиан, передавая свои поводья спешившемуся Дэвиду. — Пошли, пожрем? — Ага. Робер вцепляется в седло одной рукой, второй неуверенно гладит лошадь по шее, от чего та трясет гривой и поводит ушами. — Спасибо, — Фэбиан склоняет голову к плечу, разглядывая напарника, который сейчас ведет их лошадей под уздцы по направлению к конюшням. Сибрук в ответ молчит. — Я боюсь, что, когда он откроет глаза, придет в себя... первым, кого он увидит, буду я. И что я ему скажу? Как объясню происходящее? — Робер лежит на кушетке и говорит, глядя в потолок. Дэвид сидит рядом с краю и смотрит в окно. — Поэтому ты вечно срываешься то в морг, то в лабораторию? — Да. Мне невыносимо оставаться здесь наедине с... Ли. — Дэвид молчит, Робер продолжает: — Мне страшно не понимать причин убийств. У маньяков всегда есть пусть и дурацкие для обычного человека, но важные для убийцы ритуалы, причины, какое-то конечное состояние. А здесь... Я не могу прочувствовать ничего! И это пугает. Похоже на машину! Вбитая программа, но ведь программу создают с какой-то целью, а тут... чистое безумие. Это как попытка представить безграничную Вселенную. Так можно сойти с ума. — Меня не покидает ощущение, что ты его поймаешь. — Я? — Ну да... Ты. Ты подберешь ключик и к этому безумию. — Сколько убийств должно произойти, прежде чем я что-нибудь пойму? — Робер смотрит на Дэвида, а тот — на него. — Инспектор! — не обращаясь ни к кому конкретно, влетает в палату констебль. — Труп выловили из реки То в Барнстапле!