Тело и его Хранитель.

Мутная вода реки и отвратительный вид уродливого, громоздкого моста сразу убили рабочий настрой Робера. — Мы не можем найти голову и руки, — объясняет местный суперинтендант ту вакханалию с баграми, которая происходит по всему берегу. — Голову? — Да. Ноги нашли... правда, мы не совсем уверены, обнаруженные части тела принадлежат одному человеку или нет... — В смысле? — удивляется Робер. — У вас так много расчлененки? — Ну, река ведь не только у нас течет. Здесь она впадает в море. А до этого какого только дерьма с собой не принесет, инспектор, — седовласый суперинтендант смотрит вдаль, прищурившись, от чего множество морщинок прорезают его лицо. «Навидался он всякого говна на своем посту», — решает Робер, тоже щурясь от бликов на воде. Сегодня погодка разгулялась. Солнце не просто выглянуло на краткий миг, оно прочно обосновалось на чудовищно синем холодном небе. Тепла это не принесло, зато открыло ужасный обзор на обезображенные торс и конечности, валяющиеся тут же на берегу. — Какого черта?! — возмущается Робер, спешно перепрыгивая заграждение моста и сбегая вниз, к воде. — Почему останки так валяются?! — Дак мы... башку думали найти, а потом все справить как надо, — оправдывается местный констебль, руководящий поисками недостающей части. — Суперинтендант! — в ярости вопит инспектор. — Виноват, сэр. Вы бы его хоть прикрыли, ребят, — обращается тот к своим с укоризной, но в целом равнодушно. — Да что ему сделается-то?! Ему уже холодно не будет! — гогочут орудующие баграми люди. — Дело не в том, чтобы прикрыть... Надо ведь сразу в лабораторию отправить! Произвести осмотр, замерить... поискать особые приметы, — Робер просто в отчаяние приходит от такого отношения местных к сыскной деятельности. Настолько небрежно относится к уликам — кощунство! Он достает из своего «походного» чемоданчика резиновые перчатки и начинает осмотр торса. Стоит Роберу только коснуться белого обескровленного тела, как из рваной раны на шее выползает краб, волоча за собой ошметок мяса. Фэбиан и краб секунду смотрят друг на друга: один — с осуждением за то, что прервали его трапезу, второй — с недоумением. Затем Робер со странным гортанным бульканием падает назад и начинает отползать, скользя руками и ногами по камешкам и влажной растительности. И все с удивлением наблюдают за тем, как инспектора из Скотланд-Ярда выворачивает в воду в метре от трупа. — Вы здоровы? — с опаской интересуется суперинтендант. Робер отмахивается, показывает большой палец: «Все отлично», но продолжает блевать. «Только поел нормально», — с сожалением думает Фэбиан, расставаясь с содержимым своего желудка. Даже когда идет уже только желудочный сок и пена из слюны, внутренности не успокаиваются и инспектору приходится довольно долго простоять на коленях, прежде чем он понимает, что отпустило. — Увозите в лабораторию. — Какую? У нас нет специализированных лабораторий. — Тогда в прозекторскую! — рявкает в ответ Робер, пытаясь унять дрожь в ногах и руках и отряхнуться от налипшей на одежду и ладони грязи. Спустя только три часа он покидает берег реки. Голову так и не нашли. Зато ноги и торс оказались из одного комплекта, так сказать. — Меня полоскало минут тридцать, не меньше, — делится пережитым Робер. Дэвид где-то там в Эксетере только вздыхает в трубку. — Этот сраный краб стал последней каплей! — Фэбиан садится на стул и старается глубоко дышать, чтобы найти в себе силы войти в прозекторскую и изучить останки. Инспектор уже малодушно подумывает ограничиться лишь отчетом местного патологоанатома. — А у нас тут... хорошие новости. — Да ладно? Ну? Выкладывай, — торопит напарника Робер. — Ли пришел в себя. Вернее, он вышел из комы, но все еще пребывает в темноте — веки заклеены пока, весь в бинтах и увит трубками. Но он в сознании. — Слава богу! Это восклицание и выдох облегчения связаны не сколько с фактом того, что их подопечный пришел в себя, сколько с тем, что рядом в этот момент не было Робера. А Дэвид... Дэвид с этим справится лучше. — Вы как-то общаетесь? — Я рассказал, где он. И кто я собственно такой, остальное еще рано сообщать, — Дэвид вздыхает. — Ты там это... держись! Не раскисай! Я попробую наладить контакт с парнем до того, как его размотают из бинтов и позволят увидеть мир. Я бы приехал к тебе, но нельзя. — Я знаю. Все равно спасибо, — голос Робера теплеет. — За что? — За то, что... — Инспектор? — из-за двери выглядывает патологоанатом и подзывает Робера рукой. — Мне пора, — Фэбиан отключается и входит за специалистом в холодную и пахнущую формалином прозекторскую. Ли различает свет, направленный прямо в лицо, скорее всего, это лампы. Солнце было бы не так противно, как ему кажется. Попросить их убрать или приглушить он не может, отвернуться тоже. Приходится ждать ночи, когда некто — Ангел-хранитель, не иначе! — гасит ненавистный свет. Или засыпать, чтобы опять же этот человек впускал сумерки и тишину. Рядом без конца пикает что-то. Как объяснил приятный мужской голос, Ли находится в больнице после несчастного случая, так что пиканье, скорее всего, издают приборы. Играет Гендель, но его недавно выключили — Ли раздражает подобная музыка. Цитрусовый аромат убрали, чтобы Бей мог ориентироваться на запах своей «сиделки». Это, как позже узнал Ли, инспектор Дэвид Сибрук из Скотланд-Ярда, головой отвечающий за его сохранность. И у Дэвида восхитительный парфюм. Они два дня потратили на то, чтобы понять, что музыку надо выключить и вонь апельсинов и лимонов убрать. Ли не может двигаться: моторные функции вернутся еще не скоро. Обоняние и слух в полной норме, зрение восстановится со временем. Про его речь врачи пока не строят никаких предположений. Язык на месте, выбитые зубы восстановлены, челюсти вправлены, так что потеря голоса — явление сугубо психологическое, и тут все дело за самим Ли. — Ты заговоришь, как только сам захочешь, — объясняет Дэвид, описывая процесс его восстановления, умалчивая о тотальных повреждениях внешности, которые уже никак не исправить. Бей пока в счастливом неведении о конце своей прежней жизни... Ли засыпает под сказки, которые ему читает инспектор и все больше ненавидит ловкие и слишком профессиональные прикосновения медперсонала. Ему больше по душе робкие и ласковые касания больших шершавых, удивительно теплых ладоней инспектора Сибрука. Касания к рукам вместо приветствий и как сигнал к какой-то процедуре. Монологи Сибрука обо всем на свете, кроме маньяка и нападения на самого Ли, скрашивают ужасно долгие дни, когда он прикован к постели. Бей может мычать на разные лады, что-то одобряя или чему-то сопротивляясь. Он пытается заставить язык и горло работать, но ничего не получается. Словно бетоном залило! Это вызывает слезы злости и досады. Он мог бы писать или показывать жестами, но ни один мускул во всем теле пока ему не послушен! Желание поскорее избавиться от бинтов и зуда под ними с каждым днем все больше, это отличный стимул пытаться двигаться. К телу медленно, но верно возвращается чувствительность, принося с собой облегчение и муку. Течение полностью выдрало ногти с ног трупа, оставив лишь подногтевое ложе, белое, мягкое, беззащитное. И не оставившее возможных следов убийцы. Вода смыла верхний слой кожи, оставив дерму, через которую вытекала кровь, — теперь труп абсолютно белый. Словно жертва вампира! И опять же никаких следов с места преступления или убийцы. Ни одежды, ни головы, ни рук так и не нашли. Даже спустя неделю поисков по всей протяженности реки. Труп знатно подъела речная фауна. Особенно они постарались над гениталиями. Несмотря на все это, торс оказался «счастливчиком», в отличии от Беллы в вязе. Анализ ДНК дал совпадение. Правда ответа пришлось ждать из Лондона несколько дней. — Задница мира, — ворчит Робер, получив ответ на свой запрос лишь спустя трое суток. — Как в каменном веке, мать твою! Торс и ноги принадлежат капитану Военно-морского флота Ее Величества Уильяму Бернарду Батту. Пятидесятидвухлетний капитан недавно прибыл в учебную базу Лимпстоун для контроля учений новобранцев. И потерял голову. В буквальном смысле. Его молодую жену допрашивали без адвоката двадцать часов с краткими перерывами для естественных нужд, но лишив сна и еды. — Особое время требует особых методов, — отвечает Робер на возмущение СМИ, когда информация «о зверствах в застенках допросной» просочилась в прессу. Женщина все-таки призналась в наличии молодого любовника, танцора из местной шарашки. Но двадцатисемилетний парень оказался чист, как ни подступись! Робер переворачивает стол, узнав о необходимости отпустить подозреваемого. — Такие дела, — грустно довершает свой рассказ Робер. Дэвид подталкивает его к кушетке. — Спать. Спать-спать-спать! Ты похож на мертвеца! — Сибрук почти насильно стаскивает с коллеги пиджак и съехавший на сторону галстук. — Если кто-то войдет, он неправильно истолкует твои действия, — вяло произносит Робер, позволяя себя раздевать. — Тебя это волнует? — притормаживает Дэвид. — Нет. — Вот и славно. Потом познакомлю тебя с Ли. — Посиди со мной. — Я в двух метрах от тебя, — удивляется Сибрук. — Нет, посиди рядом. — У тебя не за горами нервный срыв, приятель, — произносит Дэвид, но садится на край кушетки, позволяя Роберу вцепиться в свою руку.