Тело и его Хранитель.

— От дела не отстранили и ладно, — вполголоса произносит Робер, отпивая кофе из бумажного стаканчика. Они с Дэвидом целую неделю отбивались от всех подряд: журналистов, начальства, коллег, службы собственной безопасности и снова от репортеров. Прошла неделя с момента, как произошло самоубийство. Прошел примерно месяц, как убили капитана. Конечно, такие сроки ставились с учетом того, что уже не определить поминутно время убийства, а тело нашли в воде и точно неизвестно, где было совершено убийство: на территории учебной базы или еще где-то. — В этом деле столько пятен! Вроде все так просто, а приглядишься — ерунда какая-то! — Робер выбрасывает стакан из-под кофе и свешивает руки с колен. — А что с Ли? — Все так же. Он ничего не помнит. Наши спецы было принялись за него, но... — Сибрук морщится, вспоминая. Робер поспешно кивает, видя, что напарнику тяжело об этом говорить. Пару дней назад за Бея взялись психологи из центра кризисных ситуаций и отдела криминальной психологии Скотланд-Ярда, но сделали только хуже. Ли замкнулся еще больше. Начавший было оттаивать, парень впал в неистовство, когда начались вопросы и рассказы, почему и зачем он здесь. Теперь он никого, кроме Дэвида, к себе не подпускает и надежда, что парень заговорит, стала совсем призрачной. — Он издает хоть что-нибудь, кроме мычания? — нервно спрашивает Робер, когда Ли просыпается и, принюхавшись, как дикий зверек, начинает злиться и требовать на свой манер, чтобы «чужак» покинул палату. — Ухожу-ухожу! Уже ушел, — Фэбиан злится. Его пугают эти звуки, похожие на утробное мычание, перемежающееся с шипением разъяренной кошки. — Он ушел, — мирно произносит Дэвид. — Тебе бы привыкнуть к нему... Я знаю, он тебе не нравится. И все-таки... Ли шипит и дергает пальцем. Признак сильнейшего раздражения. — Он тебя тоже не любит? Наверное, — соглашается Сибрук, смачивая влажной губкой губы Бея, тот вздыхает и снова двигает пальцем, сгибая и разгибая его. Хоть какой-то прок от встречи с психологами: от сильнейшего стресса Ли смог начать немного шевелить пальцами. Врачи делают благоприятный прогноз. Ему все еще не позволяют себя увидеть. Пока Бей не может на ощупь оценить масштабы катастрофы, решено было оставлять его в неведении. — Но инспектор Фэбиан — неплохой человек, и ему нужна твоя помощь, — осторожно произносит Дэвид. — Ладно-ладно! Понял, не злись. Ли напрягается, весь подбирается и шипит. Дэвид осторожно поворачивает регулируемую спинку кровати так, чтобы лучи солнца падали на Ли. — Сегодня солнечно. Правда холод стоит собачий! В ответ раздается вздох облегчения, и Бей затихает. Робер разглядывает фотографию странгуляционной борозды. Он все-таки никак не может понять, почему повесился именно этот парень?! — Какого ж хера?! — он снова и снова разглядывает фотографии. Самоубийство как самоубийство. — Почему он повесился именно так? — спрашивает Фэбиан у напарника, входя с завтраком на подносе. — Как? — Встал на стул. — А как он должен был повеситься? — Проще ведь на ручке от двери... — Как хотел, так и повесился. У нас свобода выбора в стране, — пожимает плечами Дэвид. — Ну да... Приятного аппетита! Сибрук в ответ кивает с набитым ртом. Может, Робер и правда все усложняет? Парень пересрался и повесился. Только и всего. И дело это... по сути, простое. Но учитывая, который месяц оно ведется, сколько произошло убийств, мелочей и подробностей становится все больше и больше. Поди разбери, что нужно, а что бесполезно глаз мозолит. — Ты повесился. Ну и черт с тобой! — подытоживает Фэбиан. Однажды ранним утром Дэвид расталкивает Робера и, дав знак молчать, тянет его за собой прочь из палаты и госпиталя. — Кажется, ты любишь такие вещи, — говорит он, когда они выходят на задний дворик. Снег. Первый снег ложится в полной тишине раннего утра на покрытые инеем листья, которые только вчера гнили, а сегодня скованы тонкой корочкой льда. Робер чувствует, что краснеет. Ему невыносимо хочется поцеловать Дэвида, но напарник просто разглядывает снег и терпеливо ждет, когда Робер налюбуется первым снегом в этих краях. И Фэбиан ничего не делает, только стоит и смотрит, как снежинки искрят в волосах Дэвида. Два дня идет снег. Он идет упорно, не переставая, пока не закрывает всю страшную серую землю. В деле никаких подвижек. Только издевательские письма с неопределимого адреса и от не менее неуловимого отправителя. В душе Робера поселяется неожиданный покой. Он уже смиряется с мыслью, что не поймает никого. Никто не будет наказан. Ну разве что он сам. А дело сунут в архив в папке с соответствующей пометкой. Ли все также молчит, закрытый в защитный кокон безмолвия и тьмы. Он все также не любит Робера и весь остальной мир. Только Дэвид живой из них троих. Только Дэвид поддерживает в одном огонек надежды, что все прекратится, а в другом желание жить дальше. В тот день Робер стоит у распахнутого окна и смотрит, как мелкий снег и ветер залетают в комнату. Бей уснул, так что Дэвид пошел пройтись, а Фэбиан остался в соседней палате с Ли. Каждый раз, когда вот так в комнату врывается констебль, значит, у них новый труп. Робер даже не вздрагивает на взволнованный окрик вбежавшего. Снова убитый. И ему уже не помочь. — Кто? — равнодушно и устало. — Ваш, — парень шумно дышит, едва переводя дух. — Ваш... «Почему они вечно кого-нибудь посылают? Так сложно позвонить? Просто позвонить», — отстраненно думает Робер, медленно оборачиваясь. — Ваш коллега, сэр. — Какой коллега? — «Мы все здесь коллеги». — Инспектор Сибрук. Больничные шторы неопределенного бледного цвета вздымает ветер. Сквозняк захлопывает дверь — констебль вздрагивает. Робер роняет чашку с кофе. Она разлетается, белые осколки, черные кляксы на светлом полу. — Неправда, — страшно хрипит Фэбиан. — Сожалею, сэр. Вам надо срочно прибыть на место... Инспектор! — кричит он вслед пробежавшему мимо него Роберу. Фэбиан не знает, куда бежать, что делать, чтобы спасти, остановить, прекратить это. «Нет-нет-нет», — бьется сердце и стучит в висках. — Это ошибка. Это должна быть ошибка, — без конца повторяет Робер, пока его везут к месту обнаружения трупа. На опушке леса, под хищно раскинувшимися черными деревьями, на ослепительно белом снегу лежит Дэвид. Оцепление, куча людей, гул голосов... и воронье. Страшное карканье и хлопки крыльев. Робер словно попадает в кошмар. — Его убили тут. Огнестрел, сэр. Стреляли с расстояния. Следов пороха на теле не обнаружено, — говорят что-то люди, дергают инспектора, чтобы привлечь его внимание. Но Робер прорывается через заслон, отталкивает лезущих к нему и упрямо идет к телу Дэвида. Алая кровь. Много крови. Белый снег. Много снега. — Смерть наступила в течении пары секунд. Разрывная пуля пробила сердце. Развороченная грудь, и реки крови. Роберу кажется, что здесь так много крови! Ужасно много! — Она еще дымилась, когда мы прибыли. Он ускользнул буквально за пару минут до нас, — чей-то носок ботинка указывает на кровь. Робер долго смотрит на тело. Затем осторожно садится рядом и тянет руку. — Не трогайте его, сэр. Скоро прибудут остальные, и мы увезем тело. Но Робер должен за него ухватиться. И когда его рука касается холодной, испачканной в крови руки Дэвида, карканье перекрывает нечеловеческий крик. Они увозят тело, убирают его в прозекторскую, откуда невменяемого, впавшего в ступор инспектора выталкивает патологоанатом. Робер стоит с минуту истуканом рядом с дверью, затем вдруг срывается куда-то. Через некоторое время, он врывается в палату к Ли и под крики медперсонала начинает орать. — Говори! Говори, что ты видел! Говори, мать твою! — вопит Робер не своим голосом, после каждого слова отвешивая удары по голове парня, который мычит и стонет, пытаясь защититься. Но руки его плетьми лежат вдоль тела, а из горла не получается выдавить ни словечка. Он не помнит, как его оттащили от Ли и что ему говорили, но факт того, что он отстранен от дела и должен немедленно отбыть в Лондон, он осознает сразу. Робер просит вколоть ему седативное, чтобы проспать всю дорогу до Лондона. Но ему отказывают даже в этой малости. И он вынужден снова и снова слышать воронье карканье и видеть кровавое тело. Ему все время кажется, что вороны клевали глаза Дэвида. Но ведь это не так?