Тело и его Хранитель.

Когда зима вступила в свои права, убийства прекратились. Единственной «снежной» жертвой остался Дэвид. Упрямо хранящего молчание Ли выписали из госпиталя и сняли с него охрану, отправили в богадельню и постарались забыть о его существовании. Робер провалился в острое тревожное расстройство в обнимку с «Феварином», который обладает таким противным свойством, как абсолютное непринятие алкоголя. Напившись и приняв «Феварин», ты чувствуешь себя так, что лучше бы подох, чем испытывал такие муки. Первые несколько дней вынужденного отпуска — очередного вынужденного отпуска — Робер пытался принимать и таблетки, и алкоголь. Но пришлось эту затею оставить. Торчать дома и пялиться сутками в телевизор или в окно не лучший способ борьбы с приступами паники и тревоги. Неужели вороны клевали его лицо? Нет, правда, они так и делали? Склевали его глаза? Роберу каждую ночь снится, что да, склевали. Потом он просыпается и мучительно пытается вспомнить, как же было на самом деле. Проснувшись в очередной раз, он включает телевизор и выслушивает сообщение о том, что дело о Девонширском убийце заморожено. — Сколько прошло? Месяц? Больше? — Робер, хоть убей, не помнит. — Все равно не годы ведь! Быстро они сдались. — Тебе ли их судить? — раздается противный голосок справа. Фэбиан подскакивает на диване и вглядывается в комнату, тускло освещенную светом от экрана плазмы. — Кто здесь? — Действительно кто здесь? — снова этот противный голос. — Этого мне не хватало, — вздыхает Робер, откидываясь на спинку дивана. — Я все-таки сошел с ума! — Чтобы сойти с ума, надо вначале быть в себе. А ты всегда был ненормальным, — голос не несет в себе угрозы — только издевку. Ну и факт того, что он из пустоты, звучит прямо в голове, почему-то справа. — Заткнись, — бурчит Фэбиан, поглядывая в сторону столика с таблетками и стаканом с водой. — Так склевали вороны его глаза или нет? — Я... не помню, — честно признается Робер. — Отвали от меня. Я просто не выспался. У меня глюки. Только и всего! — Что тебе не дает спать, Робер? — спрашивает голос. — Что мне не дает спать? Робер сидит в темноте под гудение телевизора всю ночь. На следующее утро он шарит в своем столе, заваленном бумагами, остатками еды и упаковками из-под полуфабрикатов. Даже умудряется съездить в Скотланд-Ярд, чтобы забрать бумаги, которые не изъяли, которые удалось сохранить. Правда его мутит всю дорогу и каждый прохожий кажется смертельным врагом. — Ты в порядке? Выглядишь ужасно! — считает своим долгом известить каждый встреченный по пути коллега. — Поверь, чувствую я себя гораздо паршивее, чем выгляжу, — искренне отвечает Робер, не позволяя себе притормозить, усомниться, испугаться. Вернувшись домой, он долго стоит под холодным душем, пытаясь унять тошноту и тремор. — Ладно, теперь за дело, — говорит он своему отражению в зеркале. Чтобы разложить все бумаги, ему приходится полностью убраться на столе, затем и в комнате. Он долго стоит перед задернутыми шторами, вцепившись в них пальцами. Но, в конце концов, раздергивает их, впуская пасмурный вечер в свою квартиру. Открывает все окна, прогоняя затхлый запах отчаяния и страха. Впервые за столько времени готовит себе ужин. И сам же его полностью съедает. — Хватит откладывать, мужик! — говорит он себе вслух. Собственный голос, наоборот, пугает, а не внушает оптимизма. — А теперь... прямо сейчас... сию же секунду... ты сделаешь то, ради чего мы собрались здесь! Робер стоит рядом с заставленными аккуратными стопочками бумаг письменным столом. — Давай, Робер, ты сможешь... Фэбиан с отвращением наблюдает за тем, как его дрожащая рука тянется к верхнему листку. Берет, подносит к глазам, читает. Ему приходится прочесть трижды, прежде чем он понимает, что за бумага перед ним. Черновик его докладной. Осмотр тела девушки в вязе. — Вот и молодец, — хриплым, срывающимся голосом хвалит себя Робер. У нее были сломаны ключицы. Этот гад впихивал ее в ствол, рвал ее кожу, ломал ее кости, сжимал ее грудную клетку, не давал вдохнуть. Девушка содрала себе кожу с бедер, локтей, предплечий. — Когда мы тебя нашли, милая? — Робер морщится: без точных данных, без всей кучи справок и уточнений, ему сложно восстанавливать ход событий. — Да. Ты была пятой. С тебя началась игра «Найди труп». «Белла в вязе», — пишет он на папке и начинает складывать все имеющиеся листочки и тут же сделанные записи всплывающих подробностей этого убийства. Робер жертвует одну стену комнаты, чтобы закрепить на ней карту Девоншира, за которой он не смог себя заставить поехать в магазин, так что заказал с доставкой глухой ночью с бешеной доплатой через Интернет. До девяти утра, не сомкнув глаз, он раскладывает все имеющиеся у него данные по папкам. Шесть папок лежат перед ним подписанные, и только одна — пустая и без надписи. Мужчина на зеленом велосипеде. Мужчину на зеленом велосипеде видели в тот день. Его запомнили именно по этой причине: мужчина ехал на зеленом велосипеде по снегу. Такой способ передвижения не редкость для графства, но зимой большинство пересаживается на более удобные виды транспорта. Только это. Все, что известно Роберу по убийству... Дэвида. — Склевали ли вороны его глаза? — Замолкни уже! Хаотичные убийства, никакой схемы, какие линии ни черти, они толком нигде не пересекаются, не несут в себе никакой информации, никаких общих трасс, шоссе, мало-мальских дорог! — Отбросим места убийства. Что с жертвами? — и тут же себе отвечает: — Ничего. Ничего общего. Окей, ты белый мужчина. Маньяки убивают в своей этнической группе. Здесь, допустим, все сходится. Ли? Китаец, но не жертва. Должен был ею стать... Хм-м... Допустим, в темноте не видно, проститутка белая или азиатка. Рядом с этим клубом приличное освещение, и клуб недешевый, — прикрыв глаза, вспоминает Фэбиан. —Нет! Ты, сукин сын, даже тут меня подводишь! — Робер потирает воспаленные от усталости глаза, грызет ручку, да так, что она ломается в его руках. Фэбиан заставляет себя поесть и лечь спать. Его квартира сияет чистотой. Все потому, что Робер никак не может заставить себя сразу браться за это дело, вчитываться в эти кошмарные убийства, и ему приходится обычными рутинными делами подготавливаться. Даже кафель в ванной блестит, словно только после ремонта! — Хорошо, семь. Семь жертв... семь смертных грехов? — Фэбиан пишет имена жертв и способы убийств на картонных карточках и раскладывает их на столе. — Старая добрая доска, ничто тебя не заменит, — приговаривает инспектор, крепя свои карточки к стене на карту, согласно местам убийства. — Тринадцатилетний Карл… У него-то какой грех? Робер сосредоточенно ест свой обед и, тщательно прожевывая пищу, вспоминает все свои допросы и опросы, касающиеся личности жертв. — Нет, это не семь смертных грехов, — говорит он задумчиво, пока моет посуду. — Отбрось все лишнее. Что останется — и есть правда. Найдем мотив — найдем убийцу, — думает он про себя, чистя зубы. «Найдем мотив — найдем убийцу», — распечатывает он крупным шрифтом и развешивает по всей квартире. — Что еще говорил Дэвид? — вспоминает, лежа в ванне, Робер. — Что ты мне говорил? «А если он не псих?» — вот что говорил Сибрук. — Если он не псих, то нахуя так убивать?! — и тут же замирает с мочалкой в руке. — Чтобы сойти за психа. Боже мой! Дэвид ведь говорил об этом. Робер бежит весь в пене и голый в комнату, где, встав перед картой, торжественно произносит: — Ты не маньяк психованный. Не серийник. Ты... ни укладываешься ни в какие рамки и схемы, не потому что уникальный в своем роде маньяк, а потому что ты вообще не из этой породы! Все просто! — Робер начинает смеяться, потрясая руками и разбрызгивая воду и мыльную пену. — Как же банально и просто! Я засажу тебя, ублюдок. Где бы ты ни был, я до тебя доберусь. Ты у меня сядешь на тридцать пожизненных без права амнистии. И я докажу, что ты убийца, а не больной. И инспектор отправляется домываться. На следующее утро он едва не плачет, но вынуждает себя одеться в свежевыглаженную рубашку, чистый пуловер, отутюживает себе стрелки на брюках и чистит пальто с маниакальной скрупулезностью. Он едет к Ли. Найти его адрес не составило труда, суд не приписывал Роберу соблюдать определенную дистанцию от Ли, так что никаких помех для их встречи возникнуть не должно. Он боится попасть в аварию, поэтому едет с черепашьей скоростью, часто останавливается, чтобы перевести дух и успокоить сильно бьющееся сердце. Он не принимал «Феварин» с момента, как возобновил следствие. Нянечка проводит его в общую комнату, где у стены стоит инвалидная коляска. Робер напрягается, увидев, что она повернута ко всем спиной. — Он там. Мне предупредить его? — Нет, спасибо, — Робер нервно сжимает пальто в руках и делает крошечный шаг в сторону Ли. Остальные жители богадельни играют в настольные игры, смотрят телевизор, что-то обсуждают, как-то взаимодействуют, а рядом с Ли словно кокон, глухой вакуум. Бей дремлет. Но вот что-то... О да! Он помнит этот запах! Бей раскрывает глаза и смотрит на уродливые обои, которые ненавидит всей душой. — Привет. Если бы Ли мог впасть в истерику или потерять сознание, он бы так и поступил, только вот... Только вот, кажется, он настолько мертв внутри, что даже такой способ бегства теперь не для него. Внутри него темно и пусто. — Я не знаю, что тебе сказать, — Робер подготовил речь заранее, но сейчас все начисто забывает. — Прости меня. За то, что ударил. За то, что бросил. За то, что... не сберег его. Ли так и не заговорил. Ни сейчас, ни раньше. Он молчит, сковывает свои движения, и уже не понятно, вправду ли ему все еще тяжело двигаться или он делает это нарочно. Он видит. И он видел себя. — Мне тут персонал сказал, что, если ты подпишешь бумаги, никто не запретит мне тебя забрать. Ли вздрагивает, и это не укрывается от Робера. Он осторожно обходит коляску, но получает предостерегающее шипение в качестве ответной реакции, и вынужден замереть на месте. — Если я поговорю с директором, ты согласишься поехать со мной? Ли мотает головой и мычит. — А если я скажу, что поймаю этого негодяя? Бей вскидывает голову, едва не поворачивается к инспектору, но в последний момент замирает, вцепившись руками в тонких хлопковых варежках в подлокотники своей коляски. — Я его поймаю, — и тут Робер делает то, что может все разрушить, а может подтолкнуть вперед: — Если ты его опознаешь, мы сможем засадить его так, что он сгниет в тюрьме живьем. Смертная казнь, увы, отменена. Так как? Ты его опознаешь? Ли медленно-медленно кивает, уставившись на желтый рисунок безвкусных цветов на казенных обоях. Сердце Робера пропускает удар. — Я его поймаю, — Фэбиан опускается на корточки и произносит шепотом. — Дело заморозил Скотланд-Ярд, но не я. На последних его словах Ли поворачивается к нему. Робер задерживает дыхание, Бей пытливо шарит по его лицу глазами, цепляется за взгляд, за каждую эмоцию, подмечает пронесшийся ужас от увиденного в глазах инспектора. Но этот ужас промелькнул и пропал, не оставив после себя ни намека на отвращение или подобные чувства, отпечатки которых Ли замечает на всех, кто видел его. Робер выдыхает и внимательно смотрит на Ли, ожидая от него ответа. Бей замирает, вбирая в себя решимость и ту боль, что подпитывает эту самую решимость. Они оба мертвы, выжжены изнутри. — Ты со мной? — повторяет Робер. И Ли кивает, разворачивает коляску и решительно едет к выходу из общей гостиной.