Модуляция

       Весна: деревья цветут, поют птицы и светит солнце — всё оживает, ведь так? Отнюдь, в начале этого сезона подтаявший снег являет моему взору лишь грязные от мусора, земли и прочих не очень приятных вещей улицы. И если раньше окружающий мир был покрыт белоснежной шапкой, то теперь от неё осталась лишь серость асфальта, машин и однообразие ничем не примечательных домов. Вместо хорошей погоды - слякоть, лужи и соответствующее настроение.        Близился внутриколледжный конкурс среди моих однокурсников. Привычная традиция, позволяющая студентам наконец показать себя после года обучения у своих преподавателей перед вторым курсом. Я нервничал, страшно нервничал, но не сходил с ума, ведь присутствовать на моём "выступлении" будет лишь совет педагогов, знаменитая пятёрка из общего количества учителей, среди которых была и Ярослава Тимофеевна.        Забавно, но она взяла меня к себе в ученики, видно, с желанием просветить такого недалёкого и замкнутого в себе пианиста, как я. Сжалилась.        Только перед ней мог я хоть как-то играть, ведь она уже была свидетельницей моего позора. Когда я приходил к ней на урок и садился за рояль, то стеснялся даже разыграться гаммами. Она как будто всё понимала и выходила якобы по делам, обещая вернуться через минут десять. Вот такая негласная условность и устоялась за каждым уроком, но играл я всё равно коряво, ощущая всем своим естеством, как бессмысленно бью пальцами по клавишам тупым звуком, будто какой-то неотёсанный мужлан-дровосек срубает деревья.        День конкурса неумолимо приближался, заставляя меня нервно вскакивать по ночам от страшного сна о том, что все надо мной смеются и осуждают, как когда-то это делал я в музыкальной школе.        Дома я занимался очень редко, только лишь, чтобы технично отработать некоторые сложные места в произведении. Текст учил на память, не касаясь клавиш, заменяя их столом и выучивая последовательность нот в правой и левой руке, и в голове звучала музыка того, как в итоге всё вместе должно было звучать.        По итоговым оценкам я пока ещё держался на плаву, но на следующих курсах мог бы быть в опасной близости к потере бюджетного места. Со своим страхом нужно было что-то делать. Я взял себя в руки однажды и попросил маму посидеть в моей комнате, послушать, как я играю. К моему удивлению, мне удалось доиграть до конца, но состояние моё было просто кошмарным, будто я вышел прямиком из кинотеатра после фильма ужасов. Хоть мама меня и похвалила, я-то знал, что исполнение было бесталанным и посредственным.        И вот настал тот момент, когда мои однокурсники - что группа "А", что группа "Б" — все собрались в одном классе разыграться и переодеться перед выступлением. В помещении звучала забавная, но всё-таки ужасная какофония из нескольких произведений, играющих одновременно, но нам, пианистам, было не привыкать. Играли в основном девочки, парни по-джентльменски уступили им возможность разыграться первым.        Я по привычке забился в угол, просматривая ноты и делая мысленно для себя некоторые заметки. Я считал, что очень важно перед исполнением вспомнить все главные замечания, которые когда-либо были сказаны моим преподавателем. Необходимо было настроиться и контролировать музыку, ни в коем случае не отвлекаться и, тем более, не закрывать глаза при игре, как сейчас делала одна из студенток группы "Б". Я с пренебрежением скосил на неё глаза и сосчитал до трёх. Раз. Два. Сбилась. Немудрено.        Забавно, она сделала вид, что так и надо, закончив разыгрываться. Вон как покраснела. Знакомое чувство лёгкого превосходства приятно растеклось по телу, но я быстро охладил свой пыл. Нашёл кого осуждать, на себя посмотри.        Пришло время разыгрываться мальчикам, а нас было не так уж и много. За два рояля и одно пианино сели уже знакомые мне парни из группы "А": тот очкарик Паша; толстый, имени которого я так и не удосужился узнать; и лохматый Лёша, с которым мы успели познакомиться поближе. Мои одногруппники не возражали против такой расстановки, видно, им не терпелось услышать, что из себя представляет лучшая группа. Когда играют девочки — это, конечно, хорошо, но парни — почему-то совсем другое дело. Может, они априори относятся к музыке серьёзней? Не знаю. Мне всегда больше нравилось исполнение мужчины, чем женщины.        Конечно, тяжело было понять, кто как играет, когда произведения сливаются между собой, но уж лучше так, чем стоять два часа, прижимаясь ухом к двери актового зала, и стараться понять, что да как во время самого выступления перед жюри.        Парни из группы "А" преподнесли моим однокурсникам сюрприз — они предложили друг другу дать возможность поодиночке сыграть по кусочку из каждого своего произведения. Более профессиональный подход, хочу сказать, мне он определённо импонировал.        Для себя я отметил Пашу, который играл Баха достаточно умело и точно, немного даже стилизуя педаль под эпоху того времени. Толстяк меня удивил своей романтичностью — ему хорошо давался Шопен, правда, он позволял себе много лишнего, слишком "оттягивая" темп* и перебарщивая с рубато**. Лёша слушал прогрессивную музыку и так же играл — резко, непонятно и очень технично. Да, Шостакович — он такой, парень удачно подобрал себе произведение.        Восхищённые возгласы и завистливые взгляды — похоже, ребята уже приблизительно поняли, кто будет бороться за место лидера. Неожиданно в класс заглянул преподаватель Лёши и сообщил о том, что все участники конкурса могут уже подходить к актовому залу. Выступления проходили по алфавитному списку фамилий, так что я мог спокойно и тихонько разыграться в одиночестве. Когда все, наконец, покинули класс, я сделал вид, что что-то забыл и поспешил забежать назад в помещение. Ключ, к сожалению, учитель забрал с собой, так что закрыться не получилось. Я решил по-быстренькому согреть пальцы гаммкой, особо не распыляясь, чтобы не привлечь внимание.        Вот, как хорошо… Никого нет, никто меня не слышит…        Фа-минор — тоска, плач, скорбь… Снова какой-то мазохизм, но это всего лишь гамма, не произведение. Пальцы ледяные и неповоротливые, но я слишком давно играю это упражнение, чтобы из-за этого оно у меня вышло плохо.        Прошло несколько минут, и я с удовлетворением почувствовал мягкость и гибкость своих конечностей, как будто пластилин. Что ж, вроде в коридоре тишина и никто не думает зайти сюда, поиграю я хотя бы вступление…        Метнер. Увлекательный композитор. Он жил в одно время с Рахманиновым и даже с ним общался, но не получил должного уважения и популярности, вечно оставаясь в тени Сергея Васильевича***. Мне пришлась по душе его соната-элегия, она необычная и трогающая, с должным количеством технически сложных моментов, и вообще по состоянию души она мне шла как никогда.        Скатывающийся пассаж, цепляющий лирический момент, бушующее развитие, кричащая кульминация, и…        — Эй, который час, не подскажешь? Я не опоздал ещё на букву "Г"?        Меня как будто окатило ушатом холодной воды. Справа от меня стоял тот вечно опаздывающий студент из группы "А", весь раскрасневшийся и с влажными кончиками коротких волос. Я шокировано уставился в его светлые глаза, не вымолвив и слова.        — Прости, что перебил твою игру, но не знаешь, кто сейчас играет? — Я заторможенно отрицательно покачал головой, так и не сняв пальцы с клавиш, впиваясь в них похуже коршуна. — А-ах, ладно, побегу тогда посмотрю! — и он так же незаметно исчез, как и появился.        Стоит ли говорить, что, весь в неоднозначных чувствах, я отыграл отвратительно, никак не собираясь с мыслями?        Правда, Ярослава Тимофеевна была другого мнения. Как сейчас, помню её слова:        — Лучезар, это было неплохо, я чувствую сдвиг в твоём восприятии музыки. Но у тебя есть один большой минус: ты хорошо страдаешь в произведениях, но совершенно не умеешь веселиться. У тебя такой динамичный и жизнеутверждающий финал, а ты играешь его так уныло и нерадостно, что портишь всё впечатление, которое до этого создавал.        Я в ответ лишь неловко угукал, опустив голову и скрыв глаза под волосами.        Первое место занял снова этот лучший пианист, и теперь я точно знал его фамилию — Греков.