Модуляция

      Уютное бабье лето сменилось прохладой и слякотью от постоянных дождей. Небо буквально каждый день было покрыто рыхлыми тучами, давая солнцу лишь иногда пробиться сквозь этот занавес.       Из той программы, что мы изучали по музыкальной литературе, лучше всего такой погоде подходило произведение Клода Дебюсси под названием "Облака". Эта оркестровая пьеса производила на меня впечатление однотонности, холода и задумчивости. Оставалось лишь закрыть глаза и представить, как ленивые облака беспечно плывут по небу в своём ритме, не обращая внимания на копошащихся людей внизу, хладнокровно взирая на них свысока. Да, мне определённо импонировало это произведение своим настроением.       Но в один из дней вдруг потеплело, так что я оставил зонтик дома, наконец освободив и без того тяжёлую сумку от лишнего груза. Сегодня по расписанию был ансамбль. Всю неделю я старался не думать о беспокоивших меня вопросах касательно ориентации Александра Сергеевича. Точнее, его отношении ко мне. Это была тяжёлая неделя. Я то терялся в сомнениях, краснея и бледнея, находя в каждом его жесте и поступке скрытый смысл, то злился сам на себя, занимаясь самобичеванием, ведь сам же отчитывал Лёшу за глупые слухи. Но они намертво прицепились ко мне, не отпуская даже ночью. Особенно ночью. Сна ни в одном глазу, лишь мысли, мысли, мысли… Почему эта тема вообще меня зацепила?       И вот такой, весь в растерянных чувствах, я и зашёл в класс, на этот раз придя на пятнадцать минут раньше. Каково же было моё удивление, когда я увидел за роялем Максима. Он не играл, лишь что-то бормотал себе под нос. Увлечённый чем-то, он даже и не заметил моего присутствия. Аккуратно прикрыв дверь, я на цыпочках подкрался к парню сзади, с интересом прислушиваясь к его шептанию:       — "Сэдэ", "сэдэ"… Что такое "сэдэ"… — бубнил сам себе Максим, чуть ли не зарываясь носом в ноты.       — Это "замедлять" с французского, — подсказал я парню значение термина, подсматривая сзади. Максим вдруг аж подскочил на сидении, резко развернувшись.       — О! Боже, это ты… Напугал до смерти. Давно здесь стоишь? Ищешь кого? — затараторил возбуждённо мой однокурсник, нервно жестикулируя.       — Нет, только зашёл. У меня здесь урок через несколько минут, — спокойно ответил я, присаживаясь рядом с парнем на стул, с любопытством заглядывая в ноты на пюпитре. — Французская терминология? Равель, Дебюсси, Бизе? Или ещё кто? — не отрывая взгляд от нот, поинтересовался я, глазами ища название произведения, но так его и не найдя.       — Дебюсси, прелюдия "Звуки и ароматы реют в ночном воздухе". Ну и название, да? Я читал в биографии, что Дебюсси вместе с женой придумывал наименования для прелюдий, — разулыбался Максим, потирая пальцем нотный листок. — После муз лит* я так восхитился этим композитором, что решил разобрать какое-нибудь его произведение. Это название определённо меня привлекло! — рассмеялся он, сверкая белозубой улыбкой.       Не знаю, что меня тогда сподвигло, но я не выдержал и осторожно спросил, с надеждой:       — Сыграешь?..       Максим удивлённо посмотрел на меня, а затем приподнял брови, кивая, и повернулся к клавишам, разминая пальцы.       И я снова попал в невероятный мир фантазий, образов, наполненных вдохновением. Не зря некоторые называли Дебюсси импрессионистом — когда слушаешь его сочинения, в голове сразу же складываются какие-то картины, сюжеты и незамысловатые фигуры. Но важен был и исполнитель, который мог бы передать музыку именно так, как видел её композитор.       Я заслушался настолько, что выпал из реальности. Прикрыв глаза, я лишь иногда бросал взгляд на играющего Максима, наблюдая за его воодушевлённым лицом; движениями, полными лёгкости и беспечности; плавными взмахами рук, которые будто плавали по клавишам. На этот раз он играл не в зажигательном стиле, а в манере умиротворённого повествования лишь ему ведомой истории.       Музыка постепенно затихла, эхом отдаваясь в моей голове, пока звуки рояля совсем не пропали в воздухе. Я глубоко вздохнул, замечая, что практически не дышал во время исполнения Максима, и потрясёнными глазами уставился на парня.       Он гениален.       Эта мысль взорвалась во мне тысячами осколков, вызывая неоднозначные чувства и заставляя продолжать молчать, не проронив ни слова.       Максим, будто сам отходя от своего трансового состояния, не сразу посмотрел на меня, так что у меня как раз было время, чтобы прийти в себя.       — Это было… Невероятно. Спасибо, — выразил я лишь одну тысячную тех чувств, что бурлили во мне кипящей лавой.       Однокурсник радостно улыбнулся и поблагодарил за похвалу, напоминая мне отчего-то светлое солнце.       — Да, согласен с Лучиком, очень хорошо играешь! Ты же Максим, да? Греков который, — неожиданно послышался сзади знакомый мне голос. Мы с Максимом буквально одновременно повернулись к дверям, рядом с которыми стояли Александр Сергеевич и Кирилл.       Максим утвердительно мотнул головой на заданный вопрос и встал, собирая ноты. Он попрощался со мной и вышел из класса, перед этим кивнув преподавателю. Когда же дверь захлопнулась, Александр Сергеевич расположился, как всегда, между роялями, пока Кирилл усаживался за один из них.       — Мальчик хорош, очень хорош! Я вижу за ним будущее, — поделился впечатлениями преподаватель, закинув ногу на ногу, а затем вдруг бросил невзначай: — За тобой, кстати, тоже, Лучик. Чтобы ты знал.       Настолько изумлённый мимолётно сказанными словами, я весь раскраснелся от похвалы, не зная, что ответить. Он что, мне льстит? Зачем? Это же очевидно, что мне не сравниться с Максимом! Неужели он действительно преследует какие-то иные цели по отношению ко мне? Пытаясь расположить меня к себе?       Урок вышел очень бездарным, и всё из-за меня. Я был настолько растерян и сконфужен, что не вступал вовремя и забывал каждое новое замечание преподавателя, продолжая играть так, как и играл до этого, будто на автомате, и не исправляя ошибки.       Александр Сергеевич снова остался недоволен, и вновь — о Боже! — заставил меня танцевать. На этот раз я был дёрганей обычного, то избегая телесного контакта с преподавателем, выгибая спину как можно больше назад; то не смотрел ему в глаза, отводя взгляд. Даже Кирилл заметил моё странное поведение, подозрительно косясь в нашу сторону.       Под конец урока я облегчённо собрался было уже поскорее сбежать от предыдущего позора, но Александр Сергеевич остановил меня, отпуская при этом Кирилла. Я неловко замялся, увлечённо разглядывая свои ботинки и не поднимая головы, лишь иногда исподлобья наблюдая за преподавателем. А он внимательно осматривал меня и щурил глаза, теперь уже не излучая доброжелательность так, как это было раньше.       — Лучик, что с тобой происходит? — я вздрогнул от чужого голоса, в ответ пожимая плечами. Александр Сергеевич тяжело вздохнул и поставил напротив меня стул, присаживаясь и заглядывая мне в лицо снизу. — До тебя что, дошли слухи обо мне?       Будто окаменев, я выпучил глаза как рыба и сжал губы, не смея поднять взгляд на преподавателя.       — Значит, слышал. Тебя это напрягает?.. Тебе неприятно? — в голове у меня крутилось лишь одно: "Так это правда?!". — Лучик, ты можешь записаться к другому учителю, я буду не против и всё пойму.       — Нет!.. Нет, всё в порядке, простите меня пожалуйста… — отчаянно залепетал я. Александр Сергеевич был одним из немногих, кому я действительно доверял и считал профессионалом. Менять его на кого-то другого мне совсем не хотелось…       — Тогда перестань от меня шугаться. Ты гомофоб? — осторожно поинтересовался мой преподаватель, сложив руки в замок.       — Нет! — поспешил заверить я мужчину, вдобавок мотнув головой.       — Тогда в чём дело? — удивился Александр Сергеевич, в облегчении откидываясь на спинку стула.       — Я… Понимаете, Александр Сергеевич, я привык мыслить здраво и смотреть правде в глаза, не врать самому себе. Так вот то, о чём я думал всё это время… Я… Как-то я не так реагирую на вас, как должен бы был… То есть, я имею ввиду… — запутался я в собственных мыслях, ощущая, что весь горю. Наверное, снова покрылся этими красными пятнами…       Преподаватель ничего не говорил какое-то время, а потом устало провёл рукой по лбу, заглаживая волосы.       — Лучик… Ты извини, если я не прав в своих догадках, но… Ты почувствовал что-то привлекающее ко мне, узнав, что я — гей? — настороженно предположил мужчина.       — Ну… Я не знаю… Но что-то было, да, — признался я, до сих пор не поднимая взгляд на преподавателя.       — Ой-ой… — как-то забавно воскликнул Александр Сергеевич, массируя лоб и странно улыбаясь. — Зарчик, послушай, это не совсем та тема, на которую я общаюсь со своими учениками… Да что там! Это вообще совсем не та тема, на которую я хотел бы общаться со своими учениками, но раз уж у нас сложилась такая ситуация, то я вынужден быть с тобой откровенен, — он удивлённо хмыкнул, будто сам поражаясь такому развитию событий. — Дело в том, что у меня уже есть любимый человек. Мы с ним вместе уже достаточно, чтобы я был уверен в своих чувствах к нему. Мне очень лестно, что я тебе понравился, но, к сожалению, я не могу ответить тебе взаимностью.       Я будто очнулся, резко подняв голову и шокированными глазами уставился на преподавателя, всем своим видом высказывая замешательство:       — Но я бы не сказал, что вы мне прям так уж и нравились. Просто я что-то чувствовал, но что — не знаю… — возразил я, недоумевая таким выводам учителя.       Александр Сергеевич тоже ошеломлённо уставился на меня в ответ, а потом вдруг весело расхохотался, хватаясь за живот.       — Пхах! Боже, мы с тобой вдвоём такого навыдумывали! Ну и казус, ничего не скажешь! Постой, так чего же ты так от меня шарахался? — спросил он, продолжая посмеиваться.       — Да просто один мой… Один человек сказал мне, что вы к ученикам пристаёте, вот я и… испугался немного, — еле-еле выдавил я причину, ощущая всеохватывающий стыд за свои предубеждения.       Александр Сергеевич перестал улыбаться, быстро посерьёзнев. Моё сердце пропустило удар.       — Лучезар, не зная тебя, я бы обиделся или, в худшем случае, разозлился из-за того, что ты поверил этим сплетням и тому, что я мог бы так опуститься. Но ты хороший малый, и я тебе всё прощаю. Такое тоже бывает, не вини себя. В нашем мире полно осуждения: каждый второй норовит выставить другого в не самом лучшем свете по каким-то своим личным причинам. Так что я всё понимаю, не волнуйся. Но взамен я попрошу тебя держать мой раскрытый тебе секрет в тайне. Пожалуйста.       Я активно закивал головой, повторяя убедительное "конечно, конечно", на что преподаватель мне мягко, с одобрением улыбнулся. Разобравшись во всех наших сомнениях, мы решили наконец покинуть класс, чтобы передать его следующим ученикам. Пока я стоял у дверей и ждал Александра Сергеевича, который собирал папки с нотами, мне в голову пришёл интересующий меня вопрос, который я захотел задать своему преподавателю, теперь полностью ему доверяя:       — Александр Сергеевич… — В ответ послышалось лишь "м?". — А можно мы больше не будем с вами танцевать танго? А то я как-то себя чувствую… странно, когда прикасаюсь к вам телом вплотную…       Мужчина перестал шуршать пакетами, замерев, а затем повернулся ко мне с вопросом:       — Как — "странно"?       — Ну… не знаю, — легкомысленно пожал я плечами.       — Так же, как когда с девчонками танцуешь? — как-то опасливо предположил преподаватель, деловито складывая руки на груди.       — Ну… нет, с ними мне никогда особо не нравилось танцевать… Да и вообще общаться.       Александр Сергеевич как-то странно на меня посмотрел, а потом вздохнул, тряхнув головой, и заверил меня, что танцевать мы больше не будем. Он гарантирует.